А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Обыкновенный вопрос. В домах у людей еще много разных боеприпасов. В конце концов, была война».
– Ежи… – сказала Ирэна, входя в комнату. Увидев его, она осеклась. – Что с тобой?
– Ничего, – сказал он сквозь стиснутые зубы.
– Ты побледнел. Вот они, прогулки! Какие-то марш-броски. Ты вообще отдаешь себе отчет, сколько тебе лет? Все еще думаешь, что ты мальчик. Это. Это ужасно!
«Она права. Я не могу примириться со временем. Не хочу примириться. Должно быть, я смешон. Она видит это. Видела и никогда мне об этом не говорила».
– Ты был когда-нибудь у врача?
Он не отвечал. Не слышал, что она говорила.
– Я тебя спрашиваю, ты в последнее время обращался к врачу?
– Нет. Я не был у врача четверть века, – сказал он с иронией. – У меня не было времени на такие вещи.
– Ты опять мелешь вздор! – крикнула она. – Что ты такое делаешь? Ходишь на службу. Летом байдарки. Все вечера свободны. Завтра пойдешь к врачу.
«Тебя бы кондрашка хватила, если бы ты узнала, – ответил он ей мысленно. – Боже мой, как я могу жениться? Тащить ее за собой во все это. Есть ее жареных уток. Позволять проветривать свои шкафы. Молчи! Вопрос решен. Теперь ты ее не подведешь».
– Ежи! Как ты побледнел. – Она бросилась к телефону.
– Не надо… слышишь, не надо, – сказал он тихо, – это пройдет. Это все… ерунда. Я сяду.
– У тебя есть какие-нибудь капли? Он замотал головой.
– Нет… нет… я никогда не болел.
– Я принесу тебе сейчас воды.
Приятное тепло разлилось по подбородку, щекам, лбу. Он почувствовал себя почти хорошо. Протянул руку и спрятал коробочку в карман. Перед ним стояла Ирэна со стаканом воды в руках.
– Я уже не нужна, – горько улыбнулась она.
«Надо немедленно ехать в Варшаву. – Это решение пришло к нему помимо его воли и было направлено против него самого. – До того, как ко мне явится курносая, я должен все узнать».
Коробка давила па ногу. Он бросил ее в ящик ночного столика. Перестал нервничать. Недоуменно пожал плечами.
«Когда-нибудь… в один прекрасный день я обязательно расскажу ей свою историю».
Глава XII
Эта комната, вся обстановка в целом хорошо действовали на капитана. Облегчали ведение разговора. Врачебный кабинет – место абсолютно нейтральное и заранее исключает всякий личный тон. Доктор Боярская после работы в больнице занималась частной практикой у себя дома, чего молодые врачи, как правило, избегают. Привычка к частной практике осталась у старого поколения врачей. По всей вероятности, пациенты у нее были, доцент Боярский обеспечивал ей определенное положение в медицинском мире. Капитан все еще не знал, как будет реагировать эта женщина па то, что он ей должен будет сказать в определенный момент, если она заупрямится. Он не любил наносить удары людям без необходимости. Особенно этому многострадальному ребенку, сумевшему так успешно отразить атаки судьбы.
– Я вас слушаю, – сказала она вежливым, бесстрастным голосом, не поднимая головы. – Вы у меня первый раз?
Ответа не последовало. Она посмотрела на капитана нетерпеливым взглядом.
Капитан положил на стол свое удостоверение.
– Ага.
Он внимательно наблюдал за ней, но па лице ее мог прочесть немного. И все-таки она сразу взяла сигарету и отодвинулась от стола, принимая более свободную позу, тем самым показывая, что такого рода разговор она не может считать служебным, а тем более профессиональным. Немного прищурила глаза, готовясь к еще одному сражению в своей жизни. Ошибиться он не мог. В своей практике он встречал, слушал, наблюдал тысячи людей.
– Вас интересует кто-нибудь из моих пациентов? – не выдержала она молчания.
– Нет, – сказал он спокойно. – Это старые дела. Вы можете, но не обязаны о них что-то знать. Вы тогда были еще ребенком.
В ее глазах появилась настороженность.
– Я не люблю возвращаться к детству. Я никогда не была ребенком.
Он кивнул головой.
– Ну так что? – На лице ее было написано неприкрытое удивление. – Что я могу вам объяснить, если я до сегодняшнего дня ничего не знаю о себе, хотя уже имею фамилию и ученую степень.
– Этого достаточно, – заметил капитан Корда. – Вы тот человек, какого вы сами из себя сделали. И вы обязаны этим только себе.
– Не надо преувеличивать, – заметила она с легкой иронией. – Были люди, которые не дали мне пойти на дно.
– Именно они мне и нужны, – поймал ее на слове капитан. Она была недовольна собой. Слишком много говорила. Просто ей не были известны методы следствия и тактики обороны.
– Я потеряла с ними всякую связь, – сказала она. – Учеба, работа, специализация, муж, дети, дом – это достаточно, не правда ли? Карусель, ни на что нет времени.
– Простите, – сказал он вежливо, – мы не понимаем друг друга. Меня интересует только 1944 год. Точнее, та ночь, когда в парке Донэров разыгралась военная трагедия, каких, впрочем, было много.
Щеки ее едва заметно порозовели.
– Но простите, я тогда сидела в буфете, – выпалила она слишком быстро. – Там было душно, я потеряла сознание. И мне было семь лет.
– Я все это учитываю, – возразил он, – но тогда же гестапо арестовало человека, который спас вам жизнь.
– Я его искала, – перебила она капитана враждебно, – да, как могла. У меня не было никаких шансов что-нибудь установить. Собственно говоря, никто не понимал, чего я добивалась. Гестапо взяло человека. Для всех было ясно, что он погиб.
– А потом, позднее, вы никогда не нападали на след Кропивницкого? Вы не узнали, что с ним стало после ареста?
– Нет. Хотя, когда я уже училась в Варшаве, несмотря па уверенность, что мне на роду написано не иметь никого из близких и все делать самой, – не знаю, под влиянием ли воспоминаний, а может быть, отчаяния и вопреки своей убежденности, – я еще раз пошла в Бюро регистрации населения. И, как вы сами понимаете, безрезультатно. Не знаю, зачем я это сделала. После этого мне стало еще хуже. Впрочем, сегодня я понимаю, что это была детская обида. Просто я не хотела согласиться с тем, что он погиб. Хотела, чтобы кто-то… у меня был. Не хотела верить в его смерть. В этом смысле монашки были правы.
– Итак, как я понял, вы не знаете, что вызвало трагедию в парке Донэров.
– Нет, не больше того, что может об этом думать каждый человек, ставший уже взрослым.
– А вы? Что вы думаете?
Капитан опять поймал ее на слове. Он начинал ее раздражать.
– Ужасный случай.
– А донос? – спросил он так же спокойно.
– Вы сами хорошо знаете, так же хорошо, как и я, что тогда все было возможно, – ответила она с досадой, наперекор себе, – Но зачем вы мне подсказываете? Доносы, все такое, это по вашей части, – бросила она с явным желанием обидеть.
Но капитан не обиделся, хотя и был вынужден сделать то, чего он, собственно, делать не хотел. Он не ограничивался, как другие, только наказанием. Просто он был обеспокоен тем, что она сделает, что с ней может случиться, когда ее настигнет еще один удар, идущий из прошлого. Он смотрел па нее как на предмет исследования. Она, безусловно, была сильной женщиной, если сумела выбраться из всего этого, завоевать место в жизни. Не разгребать, не ворошить неразрешенные вопросы, принять фактическое состояние своего существования на земле, в конкретном государстве, месте, времени. Без всяких дополнительных уточнений.
– Пан Кропивницкий из гестапо вышел.
Она положила сигарету и быстро взглянула в лицо капитана.
– Где… где он? – спросила она с трудом.
– К сожалению, он уже умер, вы не приняли во внимание его возраст.
– Он был бы не таким уж старым, – сказала она поспешно – Это неправда. Он мог бы еще жить, – сопротивлялась она. В этом было что-то от истерики прежней маленькой девочки.
«Только не торопиться, – сказал сам себе капитан. – Попробуй все это как-то дозировать. Так недолго убить эту девчонку… этого ребенка… Что за собачья, чертова профессия».
– Где он умер? Где его могила? – Она вскочила, обошла стол и стала над капитаном.
Это ему совсем не нравилось. Он обманулся в ней. Ее спокойствие было чисто внешним.
– Сядьте, пожалуйста, – сказал он строго, напрягая всю свою волю. – Он умер в Польше, в Варшаве.
– И я. И я об этом не знала! Ведь я вам говорила, что я училась в Варшаве и еще раз тогда… сделала попытку… Теперь я снова вернулась в Варшаву, – она осеклась и уже более спокойно посмотрела на капитана. – Зачем… зачем вы сюда пришли?
– К сожалению, я должен был это сделать, хотя предпочел бы здесь никогда не появляться, – не удержался он от сарказма. Он был зол на эту женщину, на это абсурдное убийство, на то, что, как правило, запутанные дела попадали именно к нему. – Найти вас было моей обязанностью, – заявил он официальным тоном, – поскольку пана Кропивницкого убили. Ровно три недели тому назад. Первого ноября. А чтобы вы больше не мучились, добавлю, что в Варшаве он был прописан с конца пятидесятых годов.
У нее расширились глаза. Она не побледнела и не потеряла сознание, как можно было ожидать. А спокойно сказала:
– Это я. Это я его убила. Дважды. Я, которой он спас жизнь. Прежде чем он успел осознать, что дважды никого нельзя убить, это заявление ошеломило капитана. Такой поворот тоже был возможен, он принимал его в расчет, хотя и внутренне противясь.
– Установим факты, – сказал капитан сухо. Сейчас он не думал о ее биографии, так, как надо было поступить с самого начала.
– Для чего теперь факты, – пожала она плечами, – если бы я что-нибудь сделала раньше… если бы я была настойчивее и если бы я не поверила в его смерть тогда, сразу же после войны, если бы тому человеку, который когда-то был у меня, рассказала все, что знаю, может… может, я спасла бы дедушке жизнь.
Она впервые сказала «дедушка». Значит, он навсегда остался для нее близким и дорогим.
– Кто у вас был и когда? – начал капитан Корда, вынимая блокнот, хотя уже давно не нуждался ни в каких записях. Он хотел ее мобилизовать, заставить напрячь память, ограничиться существенными для следствия фактами. И он достиг своей цели. Она уже хотела ему помочь, а это было условием установления истины.
– Когда? – повторила она. – Как раз после выпускных экзаменов. Я тогда жила у тети Марты в Люблине. Кто? Вот именно… в этом все и дело.
– Почему?
– Потому что этого человека я уже когда-то встречала, хотя он делал вид, что меня не знает.
– Где вы его встречали?
– Вы знаете, я в этом не очень уверена. Не могу быть уверена, потому что я узнала только его глаза. Можно ли узнать человека по глазам?
– Можно, – сказал капитан уверенно, хотя в глубине души и не был в этом убежден.
– Если это он… но тогда я тоже видела только его глаза. Над автоматом. Он целился в нас из автомата. В меня и дедушку, на кухне у Донэров. Но мне тогда было пять лет. Могу ли я полагаться на себя? Я… я ни в чем не могу полагаться… вообще.
– А тот человек понял, что вы ему не верите? Что вы его узнали?
– Нет. Я боялась. Я многие годы боялась, что кто-нибудь оттуда, из имения, найдет меня.
– Почему? – удивился капитан Корда.
– Потому что часы остановила я, – сказала она и побледнела.
– Может быть, сделаем минутный перерыв? – предложил капитан.
Она отрицательно покачала головой.
– Нет. Не надо давать себе поблажки. Правосудие рано или поздно настигает виновного. Нет, за меня вы не беспокойтесь, я сильная, не упаду в обморок, не умру, не покончу с собой.
Капитан молча кивнул.
– Какие часы вы остановили и с какой целью?
– Часы на башне. Это был сигнал. Партизаны всегда приходили к дедушке в одиннадцать часов вечера. Иногда за продуктами, иногда для отдыха на четыре-пять дней. Они всегда ждали за стеной парка несколько минут. Если стрелки часов останавливались на одиннадцати, это означало, что они могли войти в дом. Если стрелки продолжали двигаться, им предписывалось отступить, не заходя даже за ограду парка.
Капитан был ошеломлен. Человек, который пришел на Брудно ночью 1 ноября, спустя 28 лет, несмотря на такой огромный отрезок времени, не утратил своей ярости.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19