А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Но вскоре я понял, что Карпенко человек лживый и хитрый. Пытаясь уйти от ответственности, он заявил, что был вынужден себя оговаривать, дабы избежать открытой неприязни проверяющих. Когда же он убедился, что я этому не верю, то вообще стал отказываться от дачи каких-либо показаний.
Надо сказать, что при обыске на квартире Карпенко были изъяты ценности на значительную сумму: 4 золотых портсигара, 30 дамских и мужских золотых часов, несколько десятков золотых колец, в том числе с массивными бриллиантами, а также золотые серьги и броши. На мои вопросы об их происхождении Карпенко отвечал уклончиво, заявляя, что не помнит, откуда они взялись, вроде бы были вывезены в качестве трофеев из Германии.
Это и заставило меня разобраться в сравнительно недавней его послевоенной деятельности.
Я допросил многих бывших сослуживцев генерала Карпенко. В самом конце Великой Отечественной войны он, оказывается, был начальником отдела контрразведки Смерш 15-й Ударной армии, штурмовавшей Рейхстаг.
Особой симпатии к Карпенко никто не испытывал. С подчиненными он держался высокомерно, был сух и даже грубоват. Исключение составлял начальник его секретариата, майор Зобов.
Дело в том, что после войны, в мае 1945 года, Карпенко добился передачи в отдел для временного хранения многих ценностей, изъятых немцами у евреев, уничтоженных в концентрационных лагерях. В числе этих ценностей было: 52,3 килограмма платины, 793 килограмма золота, свыше 18 тонн серебра, а также 26 килограммов драгоценных камней и различная иностранная валюта. А кроме всего, многочисленные ювелирные изделия.
Все это было принято без официального акта сдачи и приемки. И Карпенко, воспользовавшись победной праздничной обстановкой, умышленно затянул передачу ценностей почти на два с лишним месяца.
За это время свободный доступ к ценностям имели Карпенко, Зобов и два сержанта, охранявшие склад и выполнявшие только приказы Карпенко и Зобова. Сержанты ни в какие дела своих начальников посвящены не были и лишь выполняли то, что им было поручено.
Надо сказать, что немцы во всем любили порядок: все ювелирные изделия были скрупулезно разложены по пакетикам из плотной бумаги, с обязательным вкладышем, на котором указывались наименование ювелирных изделий, время их изъятия и лица, которым они ранее принадлежали. От такой системы учета Карпенко с Зобовым поспешили избавиться и приказали сержантам все содержимое пакетиков вывалить в общую кучу, а сами пакеты, под предлогом пересортировки и новой упаковки, уничтожить, что и было сделано.
Именно так Карпенко и Зобов обеспечили себе возможность отбирать все, что заблагорассудится. Все проходило, как говорится, без сучка и задоринки. Оба располагали неограниченной возможностью выезжать из Германии в Союз и, ничем не рискуя, вывозить все похищенное. Ведь по своему должностному положению они никаким таможенным досмотрам не подвергались.
К началу июля 1945 года Карпенко с Зобовым успели присвоить свыше 100 000 долларов и значительные суммы франков, расходуя их по собственному усмотрению.
Конечно, через пять лет, уже в ходе следствия, установить все то, что было ими похищено, не представлялось возможным. Оставалось предположить, что львиную долю ценностей они успели сбыть либо перепрятать.
Четвертого февраля 1952 года Зобов, который в органах госбезопасности уже не служил, был арестован по другому делу.
Я был уверен в том, что Зобов все станет отрицать. Однако весьма скоро у меня на допросах Зобов во всем сознался.
Решающее значение в его разоблачении сыграл факт повторного обыска, при котором у него было обнаружено до 100 золотых мужских и дамских уникальных фирменных наручных часов, а также значительное количество платиновых, золотых и серебряных брошей, серег и колец с бриллиантами и без них и других ювелирных изделий общей стоимостью до 400 000 рублей - по тому времени суммы баснословной.
Первый обыск ничего не дал, так как проводился в крайней спешке и никто не обратил внимания на обыкновенную авоську, подвешенную на гвоздь в чулане.
В связи с ценностями из авоськи мне запомнился такой забавный факт. Во время составления перечня всех этих ценностей машинистка Гершгорн вдруг попросила меня:
- Сергей Михайлович! Разрешите мне, пока я здесь работаю с вами, хотя бы с полчаса посидеть за своей машинкой с вот этими бриллиантовыми сережками! - Она указала на необыкновенной красоты серьги, оцененные в 24 000 рублей, и добавила:- Ничего подобного мне больше испытать никогда не придется, а это я запомню на всю жизнь.
Я разрешил.
За кремлевской стеной
Летом 1954 года меня вызвал генерал-майор юстиции Красников Иван Васильевич, руководивший следствием в Главной военной прокуратуре Советской армии, и, вручив худосочную папочку, похожую на какое-то архивное дело, приказал:
- Внимательно ознакомьтесь и доложите свое мнение.
Моя догадка оказалась правильной. Дело действительно поступило к нам из архива. Оно легло на мой письменный стол небольшой стопкой бумаг, листов на 30-40. По нему проходил какой-то, мне неизвестный, бывший нарком сельского хозяйства Азербайджана Беленький Ю.А., арестованный и осужденный к высшей мере наказания в 1937 году с предъявлением обвинения в контрреволюционной деятельности.
К расстрелу его осудило Особое совещание НКВД СССР. К материалам дела была приложена и справка о приведении приговора в исполнение.
До тех пор мне сталкиваться с такого рода уголовными делами не приходилось. Этот сугубо гражданский человек к числу военнослужащих не относился. Тем не менее я был обязан выполнить приказ и поэтому тотчас добросовестно углубился в изучение дела.
Прежде всего бросилось в глаза то, что дело было возбуждено абсолютно безо всяких к тому законных оснований. В нем отсутствовали первичные доказательства причастности Беленького к какой-либо контрреволюционной организации, сам он, по существу, ничем и никем не изобличался. Правда, в последующем к делу были приобщены куцые протоколы допроса нескольких свидетелей, причем допросы состоялись значительно позднее ареста Беленького. Конкретные его преступные действия в этих протоколах не упоминались. Очных ставок с ними не проводилось. К своему удивлению, я даже обнаружил, что все эти протоколы были лишь в копиях, заверенных самим следователем, что являлось грубейшим нарушением закона.
Обвиняемый Беленький свою вину категорически отрицал. На одном из допросов он даже заявил, что еще до революции активно участвовал в политических выступлениях, посещал марксистский кружок в Баку, где его видел Анастас Иванович Микоян. Конечно, это никем не проверялось.
На следующий день я обо всем доложил Красникову.
Надо сказать, генерал Красников в нашем прокурорско-следственном коллективе пользовался большим авторитетом. Уже пожилой, собиравшийся вскоре идти на пенсию, он отличался ясностью своих суждений, был строг, но справедлив. Следствие Красников знал и любил.
Должен подчеркнуть, что массовые проверки и пересмотры судебных приговоров, а также решений Особого совещания, принятых по уголовным делам, сфальсифицированным в органах НКВД и НКГБ, начались у нас лишь после известного выступления Н.С. Хрущева.
С этой целью в Главной военной прокуратуре было создано несколько отделов, занимавшихся реабилитацией необоснованно осужденных. И дело незаконно осужденного к расстрелу Беленького явилось едва ли не первым из них. Генерал Красников, выслушав мой доклад, в приказном тоне произнес:
- Примите это дело к своему производству по вновь открывшимся обстоятельствам и возобновите следствие! - И добавил: - Придется войти с представлением к Генеральному прокурору Союза и подготовить проект его протеста в Верховный суд на отмену принятого решения и о прекращении этого дела за отсутствием в действиях Беленького состава преступления.
На следующий день, утром, мне позвонил генерал Красников и предложил к нему зайти.
Как только я вошел в его кабинет, он буквально огорошил меня:
- Сегодня вам предстоит съездить в Кремль и допросить товарища Микояна Анастаса Ивановича, проверив правильность показаний этого Беленького. Договоренность с Микояном имеется. Пропуск в Кремль вам заказан на 12 часов.
Возвратившись к себе, я подумал: "Совершенно ясно, что предстоящий визит в Кремль, к Микояну, который после смерти Сталина и при Маленкове еще продолжает находиться в руководстве Коммунистической партии и занимает высокое положение Председателя Верховного Совета СССР, весьма и весьма ответственный, далеко выходит за рамки всего того, что мне приходилось выполнять по службе".
В то же время этот визит давал мне возможность взглянуть на Кремль изнутри. Ведь в те годы свободный доступ туда был закрыт.
... Меня встретили два капитана из кремлевской охраны, подтянутые, вежливые. Один из них сверил пропуск с моим военным удостоверением, взглянул на мои погоны подполковника юстиции, а затем пропустил вперед, поинтересовавшись:
- Куда вам следует идти, знаете?
Я не знал, и тогда он показал на дорогу, что шла вдоль внутренней стороны Кремлевской стены.
- По ней и пойдете в-о-он до того здания с куполом, над которым развевается наш государственный флаг. Туда и зайдете.
В здание с куполом я вошел с парадного входа и в вестибюле сразу предстал перед проверочным постом. Старший по охране - подполковник вначале углубился в изучение моего пропуска и военного удостоверения, вписал мою фамилию в какой-то журнал и только после этого, возвращая документы, разрешил пройти дальше:
- Вам на третий этаж!
О лифте я почему-то его не спросил и, следуя новому указанию, не спеша поднялся по широкой лестнице, устланной ковром, на третий этиж. Здесь меня остановил новый охранник, на этот раз - лейтенант. О моем появлении он был, как видно, предупрежден, больше никаких проверок не устраивал, лишь произнес:
- Вам левее. Идите прямо вот по этому коридору.
И я покорно проследовал в указанном направлении, бесшумно ступая по мягкой ковровой дорожке, устилавшей начищенный до блеска паркет.
Вскоре я дошел до плотно прикрытой массивной двери с надписью: "Л.М. Каганович", а пройдя еще несколько шагов, увидел дверь с надписью "А.И. Микоян". Однако простое любопытство повело меня дальше, и я прошел до третьей внушительных размеров двери, на которой красовалась всем известная фамилия: "Г.М. Маленков".
Я еще успел подумать: надо же, как меня занесло высоко! Но тут последняя дверь вдруг распахнулась и в коридор прямо на меня вышел какой-то полковник.
- Вы Громов? Я начальник охраны товарища Микояна и заказывал вам пропуск. А кабинет Микояна вы уже прошли.
Мы возвратились к предыдущей двери, легким нажимом полковник ее открыл, и мы оказались в приемной Микояна.
Секретарь сразу поднялся нам навстречу, пожал мне руку и произнес:
- Подождите еще несколько минут, и Анастас Иванович вас примет. Пока можете посидеть вот здесь... - Он вывел меня в коридор, показал на небольшую дверь, которую я до того не заметил, и оставил одного в большой, просторной комнате, предназначенной, судя по всему, для совещаний.
Однообразие этого помещения нарушал лишь небольшой столик со свежими журналами и газетами. К нему я и подсел.
Долго ждать мне не пришлось. Скоро из приемной меня громко позвал секретарь:
- Можете заходить. Он вас ждет.
Напольные часы в этот момент отчетливо отсчитали двенадцать ударов.
Меня крайне удивило, что Анастас Иванович поднялся со своего кресла из-за стола, вышел мне навстречу и, поздоровавшись за руку, тут же предложил присесть за приставной столик. И только после этого он вновь занял свое место за большим письменным столом. Потом он бросил пытливый взгляд на меня, словно решив повторно меня разглядеть, и ровным голосом, с небольшим акцентом, произнес:
- Выкладывайте, с чем пожаловали.
Держался он просто, с располагающим к нему доверием.
Вспомнив о совете генерала Красникова - не тушеваться, - я довольно обстоятельно изложил суть порученной мне проверки по материалам архивно-следственного дела и даже зачитал выписки из протоколов допроса Беленького о его посещениях в дореволюционное время марксистского кружка в нефтяном районе Баку, где он видел Микояна.
Все это Микоян внимательно выслушал и произнес:
- Фамилию Беленький не припоминаю. А марксистский кружок в те годы там действительно был.
Потом Микоян поинтересовался:
- Его фотография сохранилась?
Эту фотографию из уголовно-архивного дела я прихватил с собой и предъявил.
Микоян с минуту повертел ее в руках, пристально вглядываясь, и с сожалением возвратил:
- Здесь запечатлен уже не юноша, а взрослый мужчина. Очевидно, он был заснят уже в наше время и, скорее всего, после ареста.
Но, сказав это, Микоян вдруг попросил эту карточку снова и неожиданно произнес:
- А знаете, я, кажется, его узнал - вот по этому шраму на левой щеке. Тогда он действительно был курсантом. Даже припоминаю, что у него были какие-то родственники в городе Астара, на границе с Ираном. Он как-то для них отвез какую-то марксистскую литературу, по-моему, несколько популярных брошюр.
Помолчав, как бы продолжая вдумываться в прошлое, Микоян добавил:
- Я тогда обратил на него внимание, потому что он, хотя и назвался русским, но, как многие из местных бакинцев, довольно сносно говорил по-азербайджанс ки и понимал по-армянски.
- А он не мог быть мусаватистом? - спросил я.
Микоян отрицательно покачал головой и с еле приметной усмешкой заверил:
- Исключено! Русским к ярым азербайджанским националистам-мусаватистам дороги не было.
- Вам приходилось с ним о чем-либо разговаривать?
- Не припоминаю... - Микоян развел руками.
После этих слов я понял, что, по-видимому, о Беленьком больше не услышу ничего, и, решив приступить к самому главному, не без некоторой робости спросил:
- Вы разрешите все как есть записать в вашем присутствии?
- Конечно! - Микоян ответил коротко и ясно.
Я извлек чистый лист бумаги и принялся излагать содержание нашей беседы. Потом Микоян быстро все перечел без всяких замечаний, взял со стола ручку и четким почерком написал под текстом: "Записано с моих слов верно".
Ниже поставил дату и расписался, не забыв указать свое должностное положение и воинское звание.
Когда я уходил, Анастас Иванович опять поднялся из-за стола и, подойдя ко мне, крепко пожал мою руку. Наша встреча, таким образом, прошла вполне достойно и уважительно. И, удаляясь от правительственного здания, я пересек площадь, теперь уже оказавшуюся от меня справа, разыскал там Царь-пушку и Царь-колокол, которых прежде ни разу не видел, и в одиночестве возле них постоял, не зная, удастся ли вновь увидеть их. Площадь была совершенно безлюдна.
...В Главной военной прокуратуре, на втором этаже, меня перехватил адъютант Главного военного прокурора. Он сообщил, что тот уже с полчаса меня разыскивал.
Главный военный прокурор, тогда им был генерал-лейтенант Вавилов Афанасий Петрович, человек новый и крайне осторожный в своих решениях, стоял у окна, глядя на вереницу пробегавших по улице Кирова автомобилей, спросил:
- Куда вы запропастились? Я посылал за вами адъютанта уже два раза, но он ничего путного так и не выяснил.
- Был в Кремле! - сразу ответил я.
Вавилов удивленно переспросил:
- Вы говорите, были в Кремле? По какому делу? Вроде я вас туда не посылал.
- Допросил Анастаса Ивановича Микояна!
Лицо Вавилова выразило недоумение и страх. Он тревожно взглянул на меня, его лицо побелело, а затем, еле выговаривая слова, все еще недоверчиво он произнес:
- Вы не шутите?
В подтверждение своих слов я вынул из портфеля лист с записями показаний Микояна.
Вавилов осторожно его принял и прочитал. Его взгляд остановился на заключительной фразе: "Записано с моих слов верно".
- Кто вас к Микояну послал? - только и спросил он.
- Генерал Красников!
После этого Вавилов приглушенным голосом произнес:
- Можете идти! - И я удалился, а он так и не выяснил истинной причины моих розысков.
Я, конечно, все доложил генералу Красникову, он моим визитом в Кремль остался доволен.
Все последующие попытки найти свидетелей, протоколы допросов которых фигурировали в деле Беленького, оказались тщетными. Вполне возможно, что таких "свидетелей" в природе вообще не существовало.
В результате всего этого в Главной военной прокуратуре был подготовлен подписанный Генеральным прокурором СССР протест в Верховный суд Советского Союза и незаконное решение Особого совещания при НКВД в отношении осужденного Беленького было отменено - он посмертно реабилитирован. И это был один из первых случаев подобного решения. Думаю, что тогда в этом сыграли не последнюю роль и показания А.И. Микояна.
Самозванцы
Следственная практика знает и такие уголовные дела, которые возникают из ничего, как говорится, совершенно на ровном месте. Именно о таком деле, не имеющем аналога в нашей следственной работе, я и хочу рассказать.
Все началось летом 1952 года с простенькой жалобы от колхозника из Молдавии с легко запоминающейся фамилией Ефременко. Он в качестве вольнонаемного воинской части УВС-1 свыше года проработал на дорожном строительстве. Однако при увольнении ему почему-то недодали сравнительно небольшую сумму облигаций в размере 200 рублей.
Обиженный Ефременко несколько раз обращался с письменными заявлениями на имя начальника УВС-1 инженер-полковника Павленко Николая Максимовича, но безрезультатно.
Свои жалобы Ефременко направил в несколько известных ему организаций как местного, республиканского, так и союзного значения, впрочем так ничего и не добившись. Последняя жалоба была адресована в Верховный Совет СССР, откуда и поступила для проверки в Главную военную прокуратуру. Ведь шла речь о незавершенных взаимоотношениях воинской части и бывшего ее вольнонаемного.
В те годы в отделе писем работал полковник юстиции Клосс, которому, нужно признать, в жизни крупно повезло. Он попал как раз в ту сферу служебной деятельности, которая привлекала его больше всего. Создавалось даже впечатление, что обширная почта, ложившаяся ему на стол, доставляла ему истинное удовлетворение. К ней он постоянно относился с предельным вниманием, вникая в любую мелочь, и отличался примерной исполнительностью и умением избегать всякой волокиты.
Внешне неказистый, хлипкого телосложения и малого роста, с курчавой бороденкой, он целыми днями сидел за столом в дальнем углу своего кабинета, полностью отдаваясь работе с письмами и жалобами. Его трудолюбию мог позавидовать любой из нас.
Для выяснения местонахождения воинской части УВС-1 (расшифрованной им как Управление военного строительства № 1) Клосс сделал запрос в Министерство обороны СССР, которое, кстати, находилось недалеко от нас. Однако ответ на запрос Клосс получил неутешительный: в штате Министерства обороны никакое УВС-1 не значилось.
Тогда Клосс направил свой очередной запрос уже в Главное управление кадров министерства об инженер-полковнике Павленко. В полученном им ответе говорилось, что в списке офицерского состава министерства инженер-полковник Павленко Николай Максимович не значится.
Вот так, совершенно неожиданно для Клосса, все сложилось.
Тогда Клосс обратился с аналогичными запросами в Министерство внутренних дел СССР, в органы государственной безопасности. Можно было предположить, что УВС-1 находится в их ведомстве. И вновь неудача: ни инженер-полковник Павленко Н.М., ни УВС-1 там тоже обнаружены не были.
Клосс доложил руководству, что считает необходимым направить к Ефременко кого-то из оперативно-следственных работников из Главной военной прокуратуры, чтобы все досконально выяснить на месте. Это предложение было принято.
И вскоре в Молдавию с секретным заданием отправился помощник прокурора следственного отдела подполковник юстиции Добровольский, человек молодой и энергичный, рано облысевший, с пытливым взглядом глубоко посаженных глаз.
Добровольский, как и следовало ожидать, без особого труда разыскал Ефременко. Оказалось, что воинская часть УВС-1 располагалась в Кишиневе. Сам жалобщик в штабе этой части никогда не бывал, так как выполнял дорожные работы на периферии, числясь вольнонаемным при подчиненном инженер-полковнику Павленко низовом подразделении.
Добровольский разыскал штаб УВС-1 на окраине Кишинева в большом пятиэтажном особняке. Над входом красовалась выбитая на мраморной доске надпись: "Управление военно-строительных работ № 1".
Добровольский зашел в вестибюль штаба, где все выглядело совершенно обычно, как в любой воинской части: на возвышении через три ступеньки часовой с автоматом, проверявший пропуска у всех, кто входил или выходил из штаба; оперативный дежурный, державшийся несколько поодаль, а в глубине знамя части и возле него двое сменных вооруженных часовых.
Добровольский обратил внимание на приклеенный к стене приказ о времени приема посетителей, подписанный командиром части инженер-полковником Павленко и начальником штаба капитаном Завадой. Заметил Добровольский и то, что на вывеске и на этом приказе отсутствовало указание на принадлежность УВС-1 к Министерству обороны СССР или же к какой-либо другой вышестоящей организации.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17