А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


— Маникюр — десять франков. Лак — восемь. Коробка палочек… Кажется, три?
— Три пятьдесят.
Мадо поворачивается спиной. Ж. П. Г, видит ее волосы, затылок. Он вцепился в подлокотники кресла и так подался вперед, что парикмахер вынужден ждать, пока клиент займет прежнее положение.
Мадо все еще не уходит. Она равнодушным взглядом окидывает мужской салон, направляется к порогу и несколько секунд стоит в дверях, дыша свежим воздухом и греясь на солнце.
Наконец, мурлыча песенку, возвращается назад, минует кассу и исчезает в неведомых Ж. П. Г, глубинах здания.
Парикмахер подносит зеркало к затылку клиента, чтобы тот оценил работу.
— Очень хорошо.
— Массаж?
— Не надо.
Он торопится уйти — ему не сидится на месте.
Он теперь сам не понимает, какое душевное затмение привело его сюда. Крестьянин, человек деловой, уже поднимается с места, снимает пиджак и торопливо бросает:
— Постричь и побрить.
Парикмахер обмахивает плечи Ж. П. Г, щеткой, и тот роется в жилетном кармане, доставая мелочь.
Ж. П. Г, выходит боком, как краб, и ударяется о притолоку. На улице до того убыстряет шаг, что со стороны кажется, будто он бежит.
Он не знает, куда идет. Он только спешит удалиться от парикмахерской и не смеет оглянуться.
Остановившись перевести дух, он видит, что он уже на плацу, около стоянки такси, где шоферы играют в «пробку» на залитом солнцем треугольнике мостовой.
В церкви готовятся к венчанию. Зеваки выстроились в ряд на ступенях паперти, и десяток авто, медленно, один за другим подкатывая к храму, высаживают участников свадебного кортежа.
Издалека, с порога кафе «Мир», на них глазеет официант с салфеткой через руку.
На этот раз Ж. П. Г, не удерживается от искушения.
Входит, направляется прямо к столику, за которым сидел накануне, и невозмутимо заказывает перно.
Место выбрано удачно: отсюда просматриваются и зал кафе, и плац. Перно пропитывает усы Ж. П. Г, специфическим запахом, который он поминутно втягивает ноздрями.
Он еще немного дрожит, как человек, избежавший несчастья. Как ни странно, это ощущение не кажется ему неприятным.
«Она могла войти в мужской салон», — размышляет Ж.П.Г.
Его взбадривает сознание, что он так близко соприкоснулся с опасностью. Вдруг он жмурится и пристально смотрит на игроков в «пробку»: ему померещился мучной торговец, который падает, держась обеими руками за живот.
Чтобы избавиться от наваждения, Ж. П. Г, заставляет себя поочередно рассматривать игроков, но неприятное ощущение не проходит — имя Буайе то и дело приходит ему на ум.
Он спрашивает себя — почему. В течение восемнадцати лет он так мало думал об убитом, что утром не без труда вспомнил его фамилию и даже сейчас не уверен, что торговца звали Изидором.
5
Это случилось в среду вечером. К занятиям в лицее Ж. П. Г, должен был вернуться только в пятницу и много бродил в одиночестве по городу и окрестностям. В тот вечер он выпил два перно в кафе «Мир». Это стало уже привычкой: два утром, два во второй половине дня.
Кроме того, Ж. П. Г, купил папирос, хотя не курил уже восемнадцать с лишним лет. Выходя из кафе, он подумал о прежней квартирке Мадо, о «Гранд-отеле», и в памяти его ожили разные подробности — например, подушка с тремя кружевными воланами, похожая на белый пушистый цветок.
Он никогда не видел потом такой низкой, такой широкой кровати. Одеяло было атласное, нежно-розового цвета.
По утрам, опершись на локоть, так что его обнаженный торс выступал из белых простынь, Вайан смотрел, как завтракает Мадо, — сам он не ел и только курил.
Пепельница стояла под рукой — на ночном столике. На мундштуках папирос был золотой ободок.
Когда они вспомнились Ж. П. Г., он как раз проходил мимо табачного магазина на плацу. В витрине красовались жестяные красные с золотом коробки — папиросы «Муратти», те самые, что он курил тогда.
Вот почему Ж. П. Г, купил их и, возвращаясь в сумерках домой, вновь закурил. Мысли его были такими же расплывчатыми, как контуры деревьев парка, растворявшиеся в вечерней дымке.
Он было ничего не заметил. Шел, как автомат, по дороге, которую исходил тысячи раз. Был уже почти на пороге своего дома — ему оставалось каких-нибудь полсотни метров, как вдруг впереди услышал другие шаги, шаги молодого человека.
Поравнявшись с домиком Ж. П. Г., тот на секунду остановился, нагнулся, скорее даже присел на корточки, и сунул что-то белое в подвальное окно. Именно белизна предмета, особенно заметная в полумраке, привлекла внимание Ж. П.Г.
Окна в доме были освещены, шторы не задернуты.
Молодой человек проследовал дальше, а Ж. П. Г, вставил ключ в замок, вошел в коридор и снял шляпу. Однако папиросу, докуренную лишь до половины, выбросить позабыл. Ее-то первым делом и заметила жена, когда он появился в столовой.
— Ты куришь? — не слишком удивленно спросила она.
Он солгал, сам не зная почему:
— Да, угостили.
Стол был уже накрыт к обеду. Элен внесла супницу, и Ж. П. Г, обратил внимание на порозовевшее лицо и радостный вид дочери.
— Я сейчас, — бросил он.
— Куда ты?
Но Ж. П. Г, уже распахнул дверь в погреб. Чиркнул спичкой, добрался до окна, обнаружил на куче угля конверт и сунул его в карман.
— Куда ты ходил? — не отставала жена.
— Никуда.
Ж. П. Г, старался не смотреть на Элен, чувствуя, что она встревожена. Дочь налила себе супу, но не ест — ждет, пока отец наполнит свою тарелку.
Ж. П. Г, снова встает. Поведение его, конечно, покажется странным, но ему плевать. Он поднимается к себе в комнату, разрывает конверт без адреса и читает:
«Моя дорогая маленькая женушка, моя, совсем моя!
С воскресенья мне постоянно хочется петь, смеяться и плакать одновременно. Я где попало пишу одну и ту же дату — самую важную в моей жизни. Сто раз на дню прохожу перед вашим домом, бешусь, что не могу снова сжимать тебя в объятьях, спрашиваю себя, счастлива ли ты, не жалеешь ли о том, что произошло…»
Ж. П. Г, складывает письмо, сует в карман и спускается в столовую. Элен не решается поднять на него глаза. Она ожидает увидеть суровое лицо, услышать упреки, но отец спокойно подливает себе супу и принимается за еду.
Ему приходится напрячь память, чтобы припомнить подробности прошедшего воскресенья, которое уже кажется ему бесконечно далеким. Из дому он не выходил, кроме как утром к мессе. После полудня проверял домашние тетради учеников — не только своих, но и заболевшего коллеги.
Элен с двумя подружками отправилась на прогулку в Бенонский лес.
Мало-помалу Ж. П. Г, начинает украдкой бросать на дочь беглые взгляды и находит, что лицо у нее розовей, чем обычно. Обнаженные руки тоже розовые, кожа упругая и свежая.
Рядом с Элен Антуан выглядит хилым плутоватым мальчишкой. Взгляд у него куда менее ясный и открытый. Когда за ним наблюдают, он не краснеет, как сестра, а лишь отводит глаза в сторону.
Элен хочется плакать. Два раза она поперхнулась, закашлялась в салфетку. Ей стоило чудовищных усилий взять себя в руки и не выскочить из-за стола.
Если бы только Ж. П. Г, мог передать ей письмо! Но это так трудно! Положение весьма щекотливое, особенно сейчас, когда день завершается в столовой, где собралась вся семья.
Внезапно он встает.
— Я сейчас.
Какое ему дело, что жена следит за ним встревоженным взглядом. Она всегда на него так смотрит, а теперь словно пытается прочесть на его лице признаки серьезной болезни.
Он легче, чем обычно, поднимается по лестнице, достает из ящика комода конверт и вкладывает в него письмо. Через минуту Ж. П. Г, уже миновал коридор, выходит на улицу и собственноручно сует письмо в подвальное окошко.
— Что ты там делаешь? — кричит жена.
— Дышу воздухом… Иду, иду.
Он дрожит, как если бы сам был участником этой любовной истории. Тем не менее сделанное открытие не доставляет ему удовольствия. Но и не удручает, как следовало бы ожидать. Он пытается даже поймать взгляд дочери, придать лицу доброжелательное выражение. Поняла или нет?
Спуститься в погреб Элен все-таки не дерзает. Она моет посуду. В десять, как принято, все отправляются спать.
Дочь заберет письмо лишь утром: она первая спускается вниз, и Ж. П. Г, представляет себе, как Элен одна, с влажным еще после сна телом, читает на залитой солнцем кухне письмо от возлюбленного.
Кстати, кто он? Ж. П. Г, не пришло в голову пойти за ним, обогнать его и заглянуть в лицо.
Покупая, например, пару обуви, он не думает о том, элегантна ли она. Выбирает всегда черные ботинки на коже, покрепче и на номер больше, чтобы не жало ногу.
При этом Ж. П. Г, неизменно думает, что в Гвиане, где он ходил босиком с кандалами на лодыжках, он отдал бы пять лет жизни за такие башмаки.
Целых восемнадцать лет все его мысли, все его поступки и движения влекли за собой такие вот воспоминания.
Все, что было прежде — история с Польти, Всемирная выставка в Льеже, даже судебный процесс, — изгладилось из его памяти.
На каторге он голодал, мучался от жажды, страдал физически, терпел побои.
Антуана он вздул раз в жизни — когда мальчишка, отказавшись от бутерброда с ветчиной, тайком бросил его в мусорный ящик. Бутерброд с ветчиной! Один Ж. П. Г, знает ему цену!
На каторге он не раз мечтал, сам не веря в осуществимость такой мечты:
«Иметь собственный маленький домик в провинциальном городке…»
Он выбрал провинцию, настоял на покупке дома.
«Обзавестись женой, детишками…»
Он женат, у него двое детей.
«А в воскресенье утром неторопливо прогуливаться по еще почти безлюдным улицам».
Он делал это каждое воскресенье, возвращаясь из церкви.
Однажды зубной врач обезболил ему десну, чтобы вырвать зуб» а он, закрыв глаза, вспоминал о клещах, величиной с орех, которых извлекали из ноги с помощью острого камня. От этого в мясе оставалась форменная дыра, а не пустяковая ранка.
Вот какой была та его жизнь, о которой никто не догадывался. Новая длилась уже восемнадцать лет, и ни разу Ж. П. Г, не спросил себя — счастлив он или нет.
Внезапно все изменилось. С тех пор, как он увидел Мадо на Дворцовой улице, Ж. П. Г, больше не думал о годах, проведенным на каторге. В его голове воскресли другие воспоминания, которые он считал навсегда исчезнувшими.
Воспоминания? Нет, скорее, какие-то ощущения, вслед за которыми лишь постепенно возникали зримые образы.
Так было с папиросой…
Лежа в кровати; он, вместо того чтобы заснуть, обнюхивал пальцы, которыми держал окурок и которые пропитались запахом табака. Когда-то указательный палец вечно был коричневый.
Ж. П. Г, снова видит подушку с кружевами, синие шлепанцы Мадо, другие вещи в ее спальне…
— Зашнуруй мне корсет, — говаривала она.
Мадо обожала черное шелковое белье, оттенявшее белизну ее кожи. При затянутом корсете бюст ее казался уютным гнездышком, а груди — двумя упрятанными туда драгоценностями.
Ж. П. Г, не спит, но бессонница не томит его. Иногда на образ Мадо наслаивается образ дочери, и он отгоняет видение.
Элен тоже, наверное, не спит. Он может сделать для нее только одно — притвориться, что ничего не знает.
Конечно, ее не проведешь, но она, по крайней мере, поймет…
Поймет ли? Во всяком случае, не говорить же ему с дочерью о таких вещах! Жена спит, по привычке откинув руку на подушку. Ночь душная. Изредка тишину нарушает шум проезжающей машины.
Мадо живет теперь с бывшим шофером, который старше ее и торгует сырами. Вдвоем они, вероятно, зарабатывают не Бог весть сколько. Недаром же они поселились в самой убогой меблирашке города.
На бульваре Капуцинок Мадо занимала три комнаты, окна которых частично выходили на площадь Оперы. Ж. П. Г, хорошо это помнит: однажды они с Мадо смотрели с балкона, как из ложи, на торжественный кортеж. Встречали какого-то иностранного монарха — то ли персидского шаха, то ли турецкого султана. Вокруг открытых правительственных экипажей, над которыми торчали высоченные цилиндры, гарцевали белоснежные лошади.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17