А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


— Хотите, я принесу?
— А ваш хмырь пока что улизнет?
Голос ее звучал совершенно естественно. Она двинулась по улице, прижимаясь к стенам домов, опустив голову, шлепая по лужам, и вошла в бистро на углу. Когда Алиса толкнула стеклянную дверь, звякнул колокольчик. За столом четверо мужчин играли в карты, рядом дожидалась конца игры жена одного из них.
— Налейте-ка мне немножко рому. Пока хозяин отмеривал ром в оловянном стаканчике, она спросила:
— Эмиль не приходил?
— Ушел вот уж больше часа назад.
— Один?
— Один, один, — подмигнул хозяин.
— Завтра заплачу вам, сумочку не захватила. Когда Эмиль придет, скажите, что мне надо с ним поговорить.
Лицо ее было серым и безжизненным, но голос оставался спокойным, и держалась она как всегда. С бутылкой в руке, Алиса вышла на улицу и, не взглянув на пустынный перекресток, откуда, гремя и лязгая, уходил трамвай, пошла обратно, по-прежнему держась возле стен; плечи ее еще больше намокли от дождя, влажные волосы завились колечками надо лбом.
Инспектор поджидал ее, выпрямившись и поправив шляпу, которая раньше была надвинута на уши. Алиса уже протянула руку к двери, но он остановил ее:
— Неужели так торопитесь?
Она послушно остановилась и повернулась к нему, а он наклонился и заглянул в полураскрытое пальто:
— Да вы, никак, в одной рубашке!
— Конечно.
— И под ней тоже ничего?
Инспектор улыбнулся и нащупал край белой полотняной рубашки.
— У вас пальцы, как лед!
— А если так?
Рука его стиснула тугую грудь поверх рубашки, и он сказал:
— На вид и не догадаешься, что на ощупь так много! Алиса ждала, прислонясь плечами к косяку и не выпуская бутылочку, а мужчина вышел под дождь, повернулся спиной к улице и сунулся к служанке вплотную, дыша ей в лицо.
— Подумать только, что вы сейчас заберетесь в теплую постельку, а я буду торчать тут всю ночь!
Он по-прежнему сжимал ее грудь, даже не дрогнувшую в его руке, и часто посапывал, уткнувшись носом в ее шею и ловя губами волоски на затылке.
— Пустите, щекотно! Вы что же, все еще не закончили ваше следствие?
Холодные капли падали с его шляпы Алисе на руку.
— Увы! Скоро этому делу конец. И я уже не сумею любоваться вот этими прелестями… Она равнодушно улыбнулась.
— Его арестуют?
— Еще кой-чего недостает. Пустяковой улики. Он уже чувствует, что его обложили со всех сторон. В таких случаях они всегда что-то натворят сдуру.
— Больно же! — воскликнула она, когда он опять стиснул ей грудь.
— Неужели не нравится?
— Нравится, — сказала она неуверенно. Он улыбался, почти касаясь ее губ.
— Признайтесь, вас ведь возбуждают рассказы про этого сатира! И не говорите, что нет! Я же заметил! Все женщины одинаковы!
Мокрые ноги у нее совсем застыли, и ласка мужчины, сжимавшего все туже грудь, казалась сейчас ожогом.
— Думаете завтра его арестовать?
— От меня бы зависело — я бы его никогда не арестовывал, чтобы приходить…
Он наклонился, впился губами в ее рот и в восторге выпрямился.
— Правда, мы могли бы встретиться и в другом месте…
— Да, могли бы… — проронила она и дернула ручку звонка.
— Я вам буду сниться?
— Возможно.
Дверь открылась, и он придержал створку, вошел вслед за Алисой и обнял ее в темноте коридора. На улице, которую она видела в открытую дверь, было светлее, чем здесь, ночь дышала ей в лицо дождем и холодом, а изо рта ее собеседника пахло табаком. Не отрываясь от ее губ, он обеими руками тискал ее от ляжек до затылка, и у нее наконец задрожали колени.
— Тише! — прошептала она.
И выбежала во двор, а он, весьма довольный, закрыл дверь и снова забился в свой угол, снова поднял воротник и с улыбкой уставился на отглаженный дождем перекресток и на угловое кафе, где уже закрывали ставни, а посетители прощались на пороге и разбегались по улицам.
…Алиса, сидя на кровати, медленно растирала руками ноги, пытаясь их согреть.

Мсье Гир надел шляпу, приподнял краешек серой бумаги и с легкой тоской взглянул сквозь сетку дождя на пустую комнату и раскрытую постель, где на смятой подушке причудливо чернела брошенная шпилька.
Уже совсем собравшись уйти, с портфелем под мышкой, он вернулся в свою комнату, вынул из шкафа картонную коробку, а из нее — бумажник, стянутый резинкой. Когда он наконец открыл дверь, казначейские билеты уже лежали в его портфеле, а школьная фотография валялась разорванной в углу.
Дом гудел разнообразными звуками, дети шли в школу, мужчины собирались на работу и не находили нужных вещей, угольщик лез наверх по лестнице и занимал всю ее ширину своим мешком.
Мсье Гир величественно спускался по лестнице, как вдруг на третьем этаже открылась дверь и он оказался лицом к лицу с инспектором, выходившим из какой-то квартиры.
Мсье Гир не произнес ни слова. Инспектор тоже. Но на какой-то миг они встретились взглядами, и мсье Гира слегка затошнило, будто съеденный перед уходом завтрак заворочался в желудке.
Он пошел дальше вниз по лестнице. Какая-то женская рука втащила с лестницы домой уходившего ребенка, а в подъезде, куда подтекали ручейки дождя, пять или шесть жильцов, теснившихся вокруг консьержки, замолчали разом, когда он проходил мимо. Мсье Гир привычным жестом притронулся к шляпе-котелку, выпятил грудь и проследовал дальше, подпрыгивая более обычного.
Мокрый, отяжелевший ветер накинулся на него точно так же, как ночью — на Алису. На улице перед молочной оставались только коробки из-под бутылок. Мсье Гир чуть повернул голову, но все же успел заметить возле прилавка розовое лицо Алисы, ее белый фартук и голые руки. Она следила за ним, пока он шел к трамваю, а он смотрел по сторонам. Напротив дома, где он жил, находилась контора по перевозке мебели, и там на пороге стояли четыре человека с маленьким бородатым инспектором и наблюдали за ним издалека.
Он ускорил шаг, забыл открыть зонт. Дойдя до перекрестка, обернулся, не скрывая этого, и увидел группу людей на пороге своего дома. Маленький бородач пустился бегом вслед за ним. Они почти одновременно подбежали к трамваю, где к полицейскому присоединился еще один. Стало быть, их в Вильжюифе было не менее трех. Мсье Гир не столько расслышал, сколько угадал произнесенные слова:
— Ну, что сказал шеф?
Тщетно он старался задержать дыхание, чтобы прислушаться, — дальнейшего мсье Гир не слышал. Трамвай шел, полицейские стояли на площадке и разговаривали, причем один из них время от времени оборачивался к мсье Гиру.
В метро за ним последовал только один, но это испугало его еще больше.
На улице Сен-Мор печка никак не разгоралась, и мсье Гир добрых четверть часа простоял перед ней на коленках, раздувая огонь.
Ему не понадобилось подходить к подвальному окошку, чтобы поискать взглядом инспектора. Тот устроился в соседнем бистро, у окна, и беседовал со служанкой, которая наводила блеск на металлическую поверхность стойки и кофеварку.
Разумеется, инспектор мог в любую минуту выйти из этого бистро. Теперь уже дело дошло до того, что он был вполне способен присесть на корточки и заглянуть в зарешеченное окошко.
Мсье Гир взялся за дело: приволок сотни коробок с акварельными красками, нагроможденных в глубине подвала, и соорудил из них нечто вроде стены посреди помещения. Работал он не спеша, в привычном для него ритме, медленно, но безостановочно.
Когда в результате оказалось, что он может сидеть на своем обычном месте, но снаружи никто не разглядит его рук, он принес свое пальто и достал ножницы и железную коробку, хранившуюся у него среди бумаг.
В течение двух часов он выпарывал, а потом зашивал полосатую ткань, которой были подбиты рукава, гораздо более плотную, чем остальная подкладка. Шил он с наперстком, как настоящий портной, и все покусывал нижнюю губу. Наконец казначейские билеты оказались надежно зашитыми внутрь, и мсье Гир, действуя все так же медленно и упорно, разобрал свой бастион из коробок.
Огонь в печке погас. Дров больше не было. Он надел пальто и отправился за растопкой к угольщику. Проходя мимо соседнего бистро, он увидел инспектора, сидящего с довольным видом перед стаканом грога и разглагольствующего перед хозяином и служанкой. Инспектор вздрогнул, завидев его, и бросился к двери, но не успел еще выйти из бистро, как мсье Гир уже вошел к угольщику.
Когда он возвращался с кучкой растопки в руках, в бистро все было по-прежнему. Трое находившихся там людей застыли как статуи. Но едва он миновал окно, как хозяин и служанка выбежали на порог и даже ступили на тротуар, чтобы получше его рассмотреть.
Это не помешало ему составить двадцать три пакетика с ярлыками, сопроводительными листками — словом, со всем, что положено. Огонь теперь припекал ему спину, отсвет от него падал на стол, подвальное окошко вырисовывалось серым квадратом на стене справа, и по нему время от времени пробегали тени от ног прохожих или тонких колес детской коляски.
Когда он дописал последний ярлычок, были также закончены два письма, написанные с такой осторожностью, что инспектор ничего бы не заметил, даже если бы вздумал следить за каждым его движением. Первое письмо было адресовано Виктору, официанту кафе при кегельбане:
«Дорогой Виктор!
Только Вы один можете оказать мне следующую услугу. Получив эту записку, хватайте такси и поезжайте на перекресток Вильжюифа. Справа Вы увидите молочную лавку, купите там что-нибудь. Там вы наверняка застанете служанку, рыжую девушку, постарайтесь незаметно передать ей прилагаемое письмо.
Я на Вас надеюсь. Позже все Вам объясню. Пока что — благодарю Вас”.
Затем он выбрал новенькую стофранковую купюру и перечитал второе письмо, предназначенное Алисе:
«Буду ждать Вас в 5 ч. 40 мин, утра на Лионском вокзале. Примите все возможные предосторожности. Вещей брать с собой не надо. Я Вас люблю”.
Эти два письма уместились в небольшом конвертике из плотной бумаги, таком, как те, что он рассылал клиентам. Мсье Гир долго созерцал его, чувствуя себя страшно усталым, будто после нескольких часов тяжелой работы.
Наконец он надел пальто, забрал все свои пакетики и направился под дождем на почту. Бородатый инспектор лениво тащился следом. Мсье Гир, как всегда, простоял пять минут у окошка со своими пакетами, а когда он ушел, письмо Виктору уже направлялось к адресату пневматической почтой.
Почтовое отделение было почти пустым и походило на вокзал — это сходство придавали ему устарелые объявления, настенные часы, мокрые следы на плитах пола. А мсье Гир все не уходил оттуда. У него ведь больше не было необходимости находиться в том или другом определенном месте. Впереди было еще много времени. Контора на улице Сен-Мор уже не была его конторой. Его комната в Вильжюифе уже не была его комнатой. Его домом теперь было черное пальто с бархатным воротником, у которого рукава и плечи были подбиты жесткой бумагой.
Инспектор томился, ожидая его, а мсье Гир делал вид, что внимательно читает объявления, одно за другим.
Это был удивительный день. Дождь лил все пуще и пуще. Люди на переходах останавливались в нерешительности, как перед бурным потоком. Такси замедляли ход, опасаясь, чтобы их не занесло. В киосках мало-помалу таяли газеты.
И в то время, как весь Париж сутулился под дождем, в то время, как лица становились все мрачнее и прохожие теснились кучками на пороге домов или топтались в маленьких барах, надеясь на просвет в тучах, — в это самое время радость совершенно преобразила мсье Гира. Держа зонтик высоко над головой, он брел без всякой цели, не опасаясь, что его забрызгают или что он куда-нибудь опоздает. Останавливался у витрин. Купил в кондитерской шоколадных конфет и время от времени вынимал по одной из пакета, спрятанного в карман, ж медленно посасывал ее.
Казалось, перед ним внезапно распахнулись врата времени и пространства. Ему нечего было делать.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17