А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


– Ключ в замке зажигания. В навигационном приборе обозначена цель прибытия. Вам нужно точно следовать описанию маршрута. Я встречу вас там.
Произнося последние слова, магистр стал говорить еще тише, так что Давиду было непросто его расслышать. Затем произошло следующее: фон Метц сделал то, что во все время их бегства по возможности избегал, – он посмотрел Давиду прямо в глаза. И Давид ему поверил. Он узнал во взгляде фон Метца нечто, что в последние недели в его окружении стало желанной редкостью, – честность. Откровенную, уже начавшую казаться странной честность. Это было то самое выражение, которое Давид не смог истолковать, когда их взгляды встретились на поле битвы. Это должно было быть самым естественным в мире – а он считал это чем-то угрожающим и достойным презрения! Боже милостивый, что это с ним случилось?
– Ты мой отец? – почти беззвучно спросил он.
– Да, – кивнул Роберт фон Метц.
– Лукреция – моя мать? – Это было невообразимо, но магистр тамплиеров подтвердил и это.
– И… ты хотел меня убить, – закончил Давид, ничего не понимая.
– Да, – подтвердил тамплиер и перенес молчаливо и терпеливо полный укоризны взгляд, вызванный его беспощадно честным ответом. – Почему ты пошел в крепость, Давид? – спросил он наконец мягким голосом, углубившим обоснованный стыд, который испытывал юноша.
– Потому что я хотел убить тебя, – еле слышно ответил Давид и отвернулся от бездн собственного характера, в которые он бросился с открытыми глазами. – Я же не знал, кто ты, но я готов был тебя убить…
Он не был уверен, сможет ли когда-нибудь себя за это простить.
– Пора! – потребовал фон Метц, торопя их сесть в лодку. Потом он повернулся и исчез на темной тропинке, ведущей в крепость.
Давид беспомощно смотрел ему вслед, пока Стелла развязала канат, прыгнула в лодку и лихо завела мотор, как будто всю жизнь ездила исключительно по водным дорогам.
– Иди же, Давид! – позвала она его нетерпеливо, в то время как юноша все еще не делал никаких попыток сдвинуться с места и присоединиться к ней.
Он медлил. Итак, фон Метц – его отец, а Лукреция – его мать. А кто, черт побери, он сам, Давид?
«Возможно, лучше подумать об этом потом, когда они окажутся в безопасности», – решил он с самодисциплиной, которая была ему свойственна и проявить которую он еще мог себя заставить. Прыгнув в лодку, он уселся на скамейку позади Стеллы.
Он еще не успел расположиться прочно по всей ширине скамьи лодки, когда Стелла нажала на газ и маленькое суденышко помчалось в головоломном темпе напрямик через озеро. «Если дать ей мотор, – подумал Давид, охваченный смесью удивления, уважения и буквально панического страха, – и она решит, "что должна выиграть эти проклятые гонки, – вероятнее всего, она их выиграет, даже в том случае, если на лодке будет мотор от обычного инвалидного кресла».
Чудесным образом их не заметили ни с вертолетов, ни с крепостной стены. Во всяком случае, они достигли противоположного берега беспрепятственно: их не преследовали, в них не стреляли. Несмотря на это, Давида сильно затошнило, когда всего, в нескольких метрах от цели Стелла так резко затормозила, что их обдало дождем крошечных холодных капель и мотор мучительно захрипел, так как в него попала вода.
Давид прыгнул на берег одним махом. Он не мог сказать, было ли это частью бегства или выражением страха, который ему внушала Стеллина манера ездить.
Девушка прыгнула вслед за ним, и вместе они поплелись в темноте лесистого берега по ведущему круто вверх склону, который выводил на узкую дорогу. Строго говоря, это была всего лишь лесная тропа. Следуя своему инстинкту, они повернули налево. По крайней мере, на этот раз инстинкт указал Давиду верное направление, ибо уже через несколько минут тропа вывела их на песчаную просеку, где стоял «Фольксваген».
«Это была действительно машина Роберта фон Метца», – установил Давид с противоречивой, но облегченной дрожью. Она была ему знакома, особенно ее багажник.
Стелла, у которой «Туарег» не вызвал плохих воспоминаний, поспешила к месту водителя. При мысли о том, что он снова доверит свою жизнь хвастливой гонщице, которой, к сожалению, оказалась его подруга, Давид вновь запаниковал. Он поспешно перегнал ее, открыл дверцу и скользнул на водительское сиденье. Давид не сразу схватился за ключ зажигания, который действительно торчал внутри, но с притворным техническим интересом осмотрел навигационный прибор на щитке водителя и использовал момент для того, чтобы несколько раз свободно вздохнуть.
Только после этого он заметил трудный для истолкования взгляд, каким за ним наблюдала Стелла.
– Кто эти сумасшедшие с мечами, Давид? – тихо спросила она, когда он повернулся к ней лицом.
Давид неловко молчал. Он в отчаянии искал правильные определения для вещей, о которых только теперь понял, что сам далеко еще не разобрался в них.
– Если правда, что фон Метц мой отец, тогда эти сумасшедшие мои родители, – наконец ответил он с колебанием в голосе.
Стелла смотрела через ветровое стекло на лес.
– Я хочу назад в интернат, – прошептала она и бросила на Давида– умаляющий взгляд. – И сейчас мы поедем туда. Ведь так?
Само собой разумеется. Слова просились из сердца прямо на язык, но крепко сжатые губы в последнюю секунду преграждали им дорогу.
«Я отвезу тебя домой и останусь с тобой навсегда. Мы забудем все, что случилось, и дальше будем жить вместе, как жили всегда, потому что нет ничего на свете, чего я желал бы больше, чем это. Потому что я наконец понял, что нет ничего более прекрасного, чем нормальная, лишенная сенсаций, битв и кровопролития будничная жизнь в спокойном мире, с прежними привычками, идущая своим чередом».
– Это слишком опасно, – едва слышно прозвучал голос разума из его уст. – Нам нельзя туда возвращаться.
Стелла отвернулась. Давид услышал, как она всхлипнула. Знать, что она несчастна, было невыносимее, чем собственная боль.
– Давай сначала уедем отсюда, о'кей? – выдавил он из себя и, борясь с собственными слезами, запустил мотор.
Стелла вяло кивнула. В ее заплаканных глазах вновь вспыхнула надежда.
«Я отвезу ее домой», – мысленно поклялся Давид ей и себе самому. Он только не знает, когда это произойдет.
Не было никакой разумной причины возвращаться в крепость. Тем не менее Роберт сделал это, хотя ему самому было неясно, зачем это нужно. Битва проиграна. Ему не обязательно видеть собственными глазами каждого павшего тамплиера.
Но он верил, что чувствует, как души его друзей и соратников призраками бродят по катакомбам под крепостью, в то время как он темными коридорами поспешно возвращался в капеллу. Они обвиняли его. Они показывали на него пальцами, отделенными от тел. Их вездесущие глаза были прикованы к нему, полные упрека, разочарования и глубочайшего отчаяния. Все они посвятили свои жизни задаче, от которой зависела судьба человечества, и не справились.
«Чернэ!» – кричал голос отчаяния в его сердце. По крайней мере, Цедрик должен был справиться! Он видел, как падали на землю во дворе крепости в своем последнем бою Жакоб де Луайолла, Арман де Бюре и Филипп Море. Он закричал от гнева и отчаяния, когда оказался свидетелем того, как «мастер меча», безбожный брат Лукреции, поставил безоружного Монтгомери на колени у своих ног и отсек ему голову. Когда он в борьбе с приорами пробрался внутрь крепости, он наблюдал с некоторого расстояния, как Арес и его палачи со зверским удовольствием расчленяют мечами безжизненное тело Папаля Менаша.
«Хотя бы Цедрик!» – молил фон Метц про себя. Его лучший, его последний друг должен выжить! Роберт старался отбросить от себя воспоминание о криках Цедрика, которые он слышал, когда уводил в безопасное место Давида и Стеллу.
Он достиг наделено запертого входа в капеллу и прижал ухо к холодному камню. Он услышал шаги и голоса; голоса, которые он знал, и, когда он их услышал из благословенного помещения, он воспринял это как дополнительное унизительное доказательство своего поражения.
– Где Давид? – Лукреция, должно быть, стояла у главного входа, на противоположной стороне, так как он с трудом разбирал ее слова.
– Твой сын перебежал на другую сторону. Он удрал с фон Метцем.
Арес! Дрожь пробежала по телу Роберта, когда он узнал насмешливый голос темноволосого Гунна. Некоторые из самых ужасных картин прошедших боев замелькали перед его внутренним взором. Лукреция считалась главой ордена, но Арес был ее орудием, с помощью которого она губила свои жертвы. Фон Метц знал, каково это – убить человека, и он ненавидел убивать – независимо от того, насколько его противник заслуживал смерти или насколько он сам был убежден, что поступает правильно и делает единственно возможное. Брат Лукреции, напротив, питал извращенную страсть к убийству.
– Что?! – проник к нему во тьме с трудом сдерживаемый голос его «ошибки», «его тяжкого греха».
Ее по-кошачьи крадущиеся шаги приблизились к алтарю.
– И девчонка жива, – добавил араб. Он мог быть едва ли дальше от Роберта, чем на расстоянии вытянутой руки. – Она тоже была с ними. Они исчезли через подземный ход.
Звук ее шагов замер.
– Ты опять все провалил, – прошипела она. Фон Метц был не совсем уверен, к кому относился этот упрек.
– Я? Почему я? – огрызнулся Гунн. – В девчонку стрелял он.
– Впредь Шариф будет отдавать приказы, – распорядилась Лукреция. – И ты будешь их выполнять.
– Что?! – Арес негодовал. – Он ведь раб!
– А ты неудачник. Уходите оба с глаз долой!
Напряженная тишина наполнила капеллу. Фон Метц услышал, как мужчины покинули помещение. Один из двоих, чью личность было нетрудно угадать, очень торопился. Сама Лукреция осталась. Роберт уловил, что она тихо подошла к алтарю.
«Что она делает? – спросил он себя после того, как довольно продолжительное время ничего не было слышно. – Может быть, она пытается совладать со своей яростью из-за провала миссии? Или тут что-то другое, человечное?»
Она потеряла сына, который ушел к нему, своему отцу. По крайней мере, она должна была в это поверить, хотя Роберт далеко не был убежден, действительно ли случилось то, что он считал невозможным, и действительно ли Давид отвернулся от матери и пришел к нему. Он вообще не знал, как быть и что теперь делать. Он знал только, что нужно найти Цедрика и посоветоваться с ним.
Плакала ли Лукреция? Магистр тамплиеров не был в этом уверен. Но он чувствовал собственные горячие слезы – слезы беспомощности, – которые катились по его щекам. Прислонившись к стене, он сполз на землю и дал волю слезам.
Проходили минуты, а фон Метц все сидел без движения. Наконец он вскочил и привел в действие секретный механизм. Он открыл проход в стене всего лишь на узкую щелочку, через которую смог заглянуть в капеллу.
Лукреция опустилась на колени перед алтарем и сложила руки для молитвы. Ее глаза были закрыты. Даже короткий предательский скрежет, с которым крепкая на вид стена сдвинулась на несколько сантиметров, не прервал ее молчаливой молитвы. Иногда Роберт удивлялся, как это возможно, чтобы два таких разных по сути существа, как он и Лукреция, могут молиться одному и тому же Богу. Как удавалось ей совмещать веру с извращенными убеждениями, с эгоцентрическими, исполненными мании величия целями?
Его пальцы крепко сжали меч, в то время как он расширил проход в стене настолько, чтобы быстро проскользнуть в него и еще быстрее закрыть за собой.
Самая истовая молитва не заглушила бы скрежещущий до боли в зубах звук, с которым открылась и закрылась скрытая в стене дверь. Лукреция испуганно огляделась, чтобы установить, откуда исходит шум. Когда она заметила фон Метца, который вышел из тени за алтарем, ее глаза в изумлении раскрылись, но затем всякое выражение быстро исчезло из ее черт, уступив место непринужденной и самоуверенной улыбке.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46