А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

Кригер Борис

Песочница


 

Здесь выложена бесплатная электронная книга Песочница автора, которого зовут Кригер Борис. В электронной библиотеке lib-detective.info можно скачать бесплатно книгу Песочница в форматах RTF, TXT и FB2 или же читать онлайн электронную книгу: Кригер Борис - Песочница без регистрации и без СМС

Размер книги Песочница в архиве равен: 2.68 MB

Песочница - Кригер Борис => скачать бесплатно электронную книгу детективов



Авторский текст
Аннотация
Эта книга включает в себя произведения разных жанров: рассказы (историко-философские, биографические, хулиганские, юмористические), сказки, эссе, очерки, пьесы. В нас практически никто не видит ЧЕЛОВЕКА. В нас видят женщин и мужчин, негров и евреев, писателей и террористов... Мы сами не видим человека в человеке, и это не только потому, что мы слепы, а потому, что в нем подчас его и нет... Поищите в себе ЧЕЛОВЕКА, и если он не найдется, то давайте планомерно начнем растить и лелеять его в себе, ибо Господь создал нас не для того, чтобы всё, что мы производим своим гибким и подчас столь удивительно стройным умом, было только образами деления на пол, расы и прочие касты...» Автор считает, что корни наших неврозов – в мелочных обидах, природной лени, неизбывном одиночестве, отсутствии любви, навязчивом желании кого-нибудь огреть по затылку, и рассказывает обо всем в своей «Песочнице» с неизменным юмором и доброй улыбкой.
Борис Кригер
Песочница
Сборник разножанровой прозы
КОЗНИ ИНТЕЛЛЕКТА
Цикл историко-философских рассказов
Волновая природа любви
«Свет возвращается в просыпающиеся окна, как улыбка на лицо только что плакавшего маленького ребенка, так поступательно-уверенно, хотя и несмело, что даже и не знаешь, плакал ли он всерьез. Вот сейчас серый зимний свет полностью победит отсветы от камина и лампы в комнате, и будет совсем непонятно, была ли эта ночь вообще… Была ли эта жизнь вообще… А Эрвин все еще пишет что-то, только под утро накинул пиджак прямо на голые плечи – перед рассветом всегда становится холоднее. Он всю ночь писал, лишь изредка посматривая на меня, не подозревая, что я всю ночь рассматривала его. Вряд ли он позволил бы так долго и безнаказанно рассматривать его в другой ситуации. Эти любимые, сильные руки, такие нежные и сильные, такие умные и беззащитные… Эту шею и родинку там, где шея переходит в левое плечо… Эти большие, громадные ступни, которые, кажется, принадлежат атланту, держащему небо, которые так приятно, так невыразимо приятно трогать своей ступней, что при одной мысли об этом прикосновении по спине пробегает холодок и голову затуманивает… Это лицо… Это бесконечно родное лицо, сейчас такое отстраненное и сосредоточенное, но все равно освященное нежным теплом глаз, когда он посматривает на меня. Освященное – значит святое… Кем-то или чем-то сделанное святым… Он действительно святой, как пишут на иконах или картинах, святой, когда он работает, и никакая суета и неразбериха наших жизней больше не имеет к нему отношения… Он просто не может не быть святым, ведь Бог смотрит на людей глазами любви… Такой он и останется в моей памяти – обнаженный святой в белом полотенце вокруг бедер, сосредоточенно пишущий что-то, чего мне никогда не понять, хотя он и объясняет по сто раз, не теряя терпения и интереса, – я все равно впитываю только его голос, тепло его голоса, нежность его глаз, требовательность и мягкость его губ, святость его души…» – такие предутренние, размытые, хаотичные, перетекающие одна в другую мысли ютились в глубине карих глаз, поселившихся на милом женском лице, обрамленном длинными темными волосами. Полумрак в комнате рассеялся настолько, что Эрвин уже мог различить задорную родинку над верхней губой, постоянно холодные, если коснуться их, ладони, темнеющие на полотне простыни, и на левой руке – такой знакомый браслет с камешком, на котором вырезана парящая птица.
Эрвин Шрёдингер, оставив на время свою жену в Цюрихе, с которой у него сложились, мягко говоря, странные отношения, снял на Рождество 1925 года виллу в Швейцарских Альпах. Говорят, его посетило невероятное вдохновение в эти короткие недели… Физики до сих пор подтрунивают над этим романтическим отпуском.
…В комнате становилось все светлее. Эрвин словно бы писал портрет своей возлюбленной. Он внимательно рассматривал изгибы ее тела и наносил мазок за мазком. Временами его вдохновительнице казалось, что на бумаге действительно появится ее обнаженный портрет. Но бумага жадно впитывала в себя только странные, почти магические знаки. Когда утром Эрвин гордо показал ей плод своего труда, на листе вместо картины красовалась надпись:
– Что это? – удивленно прошептала она.
– Это твой портрет, а в нем и портрет всего сущего, – гордо ответил Эрвин.
– Что же, все сущее действительно равно нулю? – улыбнулась она своей слабой, застенчивой улыбкой. Только эта часть уравнения с нулем была ей хоть сколько-нибудь понятна.
Эрвин на мгновенье задумался и рассмеялся.
– Как хорошо ты сказала, как это философски… Нет, ноль – это неважно, ноль показывает, что одна часть уравнения действительно равна другой. Если хочешь, я могу переставить эти части – и нуля не будет…
– Нет, нет… Эта часть с нулем – действительно портрет нашей любви, в которой заключено так много, но в итоге всё превращается в ноль…
Эрвин нахмурился.
– Мы же понимаем, что не можем быть вместе. Я расстался бы ради тебя с женой… Мы с ней давно смотрим сквозь пальцы на связи друг друга… А ты – ты замужем, у тебя дети… Я же – вольный физик, оборванец с потертым рюкзаком. Меня как-то даже отказались поселить в гостиницу, куда въезжали участники одной конференции, потому что я выглядел, как бродяга…
– Ну, теперь ты совсем не похож на бродягу, Эрвин, – сказала она. – Знаешь, мне почему-то кажется, мы больше никогда не увидимся… Эти фантастические две недели – просто запретный чувственный сон.
– Ну, это глупости… – пробормотал Эрвин.
– Скажи мне, о чем ты думал, когда смотрел на меня такими завороженными глазами?.. Ты всю ночь словно писал мой портрет, а облек его в такую странную форму… Ты ведь думал обо мне, да? Ты ведь работал, не сводя с меня глаз!.. Эрвин, ты же знаешь, я не люблю, когда ты со мной молчишь обо мне!
Серьезное лицо Эрвина с ямкой между бровями и прямолинейными, наметившимися морщинами на худых щеках, потеплело. Так случалось всегда, когда ему выдавался случай поговорить о своей истинной любви – физике.
– Понимаешь, – с воодушевлением и надеждой начал Эрвин, – квантовая теория родилась, когда Макс Планк выдвинул гипотезу о соотношении между температурой тела и испускаемым этим телом излучением…
– Каким телом, Эрвин? – игриво рассмеялась женщина и отбросила простыню, но Эрвин сделал вид, что не обратил на этот жест внимания. Ему не хотелось прерываться.
– Планк предположил, что атомы излучают небольшие дискретные порции энергии, которые Эйнштейн назвал квантами, – продолжил Эрвин невозмутимо, не сводя застывшего взгляда с волнистой линии ее бедра.
– Эйнштейн, говорят, невыносимый бабник, как и ты… – незлобиво сказала женщина.
– Да, да… Так вот. Энергия каждого кванта пропорциональна частоте излучения… Попутно Эйнштейн отметил кажущийся парадокс: свет, о котором на протяжении двух столетий было известно, что он распространяется как непрерывные волны, при определенных обстоятельствах может вести себя и как поток частиц…
– Для меня в целом мире существует только свет твоих глаз, – прошептала женщина.
Эрвин на минуту замолчал, но было видно, что он не может сдержаться и снова будет говорить о физике.
– Нильс Бор распространил квантовую теорию на атом и объяснил частоты волн, а Эрнест Резерфорд показал, что атом в целом электрически нейтрален…
– Нейтрален? Как и ты в своих чувствах ко мне? Ты любишь меня, но годами не делаешь ничего, чтобы эту любовь сохранить… Или же ты хитрый и расчетливый, как нейтральная Швейцария? – спросила она.
Эрвин сделал вид, что не заметил колкости.
– Итак, Бор предположил, что электроны…
– Бор, наверное, тоже бабник? – уточнила женщина.
– Не знаю… – Эрвин растерянно покачал головой.
– А я думаю, что все физики – бабники… – вздохнула женщина и снова укрылась простыней.
– Несмотря на первоначальный успех, модель атома Бора вскоре потребовала модификаций…
– Слушай, Эрвин, женись на мне, – вдруг серьезно сказала женщина. – Зачем тебе другие девушки? Я буду тебя любить!
Казалось, Эрвин не услышал. Он невозмутимо поднялся и стал отпечатывать шаги по полу спальни.
– …новая существенная особенность квантовой теории проявилась, когда де Бройль выдвинул радикальную гипотезу о волновом характере материи, например, электроны при определенных обстоятельствах могут вести себя, как волны…
– Я могу вести себя, как волна, – сказала женщина и изогнулась.
– Боже, какая ты фантастически гибкая, – произнес Эрвин.
– Гибкая, как твой кот? Кот Шрёдингера? Тот самый кот, не живой и не мертвый, о котором ты рассказывал вчера?
– Да. Да. Не живой и не мертвый. Да, тот самый…
– Скажи, Эрвин, скажи по совести, тебе не жалко бедное животное?
– Ну, это же не настоящий кот, а герой моего кажущегося парадоксальным мысленного эксперимента, показывающего неполноту квантовой механики при переходе от субатомных систем к макроскопическим.
– А вдруг какое-нибудь светило науки воплотит в жизнь твою мысль и засадит в душегубку настоящего кота? Без пищи, даже без блюдца молока…
Эрвин оживился.
– Эксперимент заключается в следующем… В закрытый ящик помещен кот. В ящике имеется механизм, содержащий радиоактивное ядро и емкость с ядовитым газом… Если же ящик открыть, то экспериментатор обязан увидеть только одно конкретное состояние – «ядро распалось, кот мертв» или «ядро не распалось, кот жив»…
– Эрвин, ты – жестокий человек, – прошептала женщина, – в этот ящик ты посадил не кота, а кошку.
– Ну, пусть будет кошка… – согласился Шрёдингер.
– В этот ящик ты посадил меня. Я – не жива и не мертва… как эта кошка… – вздохнула она.
Эрвин замолчал. Ему стало неловко, но мгновенье спустя он продолжил:
– …в формулировке де Бройля частота, соответствующая частице, связана с ее энергией, как в случае фотона…
– Неужели ты сам веришь во все, что говоришь? – вздохнула женщина и, завернувшись в простыню, поднялась с кровати.
Эрвин все же хотел закончить свою мысль. Он уже давно говорил для себя.
– Под впечатлением от комментариев Эйнштейна по поводу идей де Бройля я предпринял попытку применить волновое описание электронов к построению квантовой теории, но моя первая попытка закончилась неудачей. Скорости электронов в моей теории были близки к скорости света, что требовало включения в нее специальной теории относительности Эйнштейна и учета предсказываемого ею значительного увеличения массы электрона при очень больших скоростях…
– А что, у электрона большая масса? – поинтересовалась фигура, завернутая в простыню, четко вырисовываясь на фоне окна, в которое заглядывали горные пики.
– Нет… Масса электрона очень мала, – растерянно ответил Шрёдингер.
– А я, я не поправилась? – спросила женщина и снова распахнула простыню.
– Тебе совсем не интересна физика? – вдруг весело рассмеялся Эрвин.
– Мне? Конечно, интересна… – сказала она и, остановив его на полушаге, обняла и нежно поцеловала в губы. – Но больше всего мне приятны звуки твоего голоса… Говори, не умолкай!
– …одной из причин постигшей меня неудачи было то, что я неверно описал волновую природу… – сказал он, но не смог закончить фразу.
Их обоих поглотила волновая природа любви…
Мы не знаем имени женщины, с которой он провел эти две недели; известно только, что она была его давней подругой из родной Вены. Зато мы знаем, что проникнутое чувственной аурой уединение в горах увенчалось выводом волнового уравнения, дающего математическое описание материи в терминах волновой функции. Известно нам и то, что из этого отпуска в горах физик вернулся в январе 1926 года с формулой Шрёдингера, оцененной в Нобелевскую премию…
Политика – наука дилетантов
Которые сутки фрегат «Мюирон» качало на волнах Средиземного моря. Этот корабль был назван в честь адъютанта, который погиб при Арколе, прикрывая собственным телом Бонапарта. Фрегат был красив и хорошо вооружен. «Мюирон» пожалуй, мог выдержать настоящий морской бой, и снова, теперь уже в роли корабля, защитить своим телом главнокомандующего.
Наполеон одновременно и скучал, и злился, и боялся быть пойманным англичанами и казненным французами, чем черт не шутит. Ведь он самовольно покинул свою армию в Египте.
С ним плыли Бертье, Монж, Бертолле и Бурьенн. Они много пили и лишь изредка принимались развлекать друг друга ученой беседой.
– Все дело в том, что я – профессиональный военный. Не адвокат, не политик, а именно военный, – твердил Бонапарт со своим неизменным корсиканским акцентом. – Это то, чему я учился. Это то, что я действительно люблю и умею делать. И я убежден, что моя кампания в Египте была выиграна по всем меркам военной науки.
– А чума? – несмело возражал Монж.
– При чем тут чума?.. Хотя, пожалуй, именно чума – один из наиболее сильных врагов, представляющих угрозу для армии: в силу потерь, которые она причиняет; в силу ее морального воздействия на умы; в силу апатии, которая охватывает даже тех, кто чудом излечивается от нее.
– Чума и местное население… – добавил Бурьенн на правах школьного друга и секретаря.
– Чума и парадоксальный характер местного населения не должны учитываться, когда история оценивает деяния своих полководцев… – не унимался Бонапарт. – Всего за 16 месяцев я овладел Мальтой, завоевал Нижний и Верхний Египет; уничтожил две турецкие армии, захватил их командующего, обоз, полевую артиллерию, опустошил Палестину и Галилею и заложил прочный фундамент великолепнейшей колонии! Ну можно ли это считать поражением?
– Что вы, сир, никто не считает Египетскую кампанию поражением… – попытался успокоить Бонапарта уже весьма подвыпивший, а потому благодушный Бертолле.
– Пока… Пока не считает поражением… только пока! – вырвалось у Монжа язвительное замечание.
– По-вашему, я еду в Париж, чтобы спасти свою шкуру? Потому что ситуация в Египте безвыходна? Нет! Нет! И еще раз нет! Я еду в Париж, чтобы разогнать это сборище олигархов, которые издеваются над народом и не способны управлять страной; я стану во главе правительства, я сплочу все партии; я восстановлю Итальянскую республику и упрочу обладание Египтом, этой прекрасной колонией великой Франции!
– Я – математик… Я мало смыслю в политике, – возразил Гаспар Монж.
– Бросьте, в политике смыслят все. Это как раз такая наука, в которой не надо много смыслить… – сквозь зубы проговорил Бонапарт. – Вы, кажется, не твердили, что вы не политик, когда Франция возложила на вас разработку конституции Римской республики, призванной сменить уничтоженную нашими славными войсками фарисейскую папскую власть!
– Я ваш друг, вы знаете, и поэтому не побоюсь вам возразить. Я верю, что политика – такая же наука, как и все другие области человеческая знания, и эта наука не терпит вмешательства дилетантов, – резко ответил Монж. – В политике тоже существуют определенные закономерности, и о них нужно знать, когда берешься управлять нацией! Революции сменяются диктатурами, демократии – тираниями, а упадок экономики рано или поздно приводит к войне, в то время как война неизбежно ведет к упадку в экономике. Руссо довольно четко обрисовал, в чем смысл государства… Вовсе не в подавлении всех своих подданных, а в выражении интересов его граждан. А люди не хотят ни войн, ни революций, и уж точно не желают экономического упадка.
Пятеро собеседников сидели вокруг стола в кают-компании. Казалось, что снова заседает Египетский институт, устроенный по образцу Французского и избравший своим президентом Монжа, а Бонапарт – всего лишь один из членов этого института.
– Не могу с вами согласиться, – вступил в разговор Бертье. – Политика не может быть наукой, ибо она все-таки не подчиняется таким четким закономерностям, как ваша, мусье Монж, математика, например. Мой отец был географом, и я могу вас уверить, что география – это наука. Если кто-либо допустит ошибку и неправильно нанесет на карту какую-нибудь гору, то гора ведь от этого не сдвинется с места! Просто следующий географ поправит своего заблуждающегося коллегу. В политике же все наоборот: когда гора наносится на карту неверно, меняют не карту, а переносят гору!
– Прекрасная аллегория, Луи! – вскричал Бонапарт. – Вот, Монж, посмотрите на Бертье, – это человек, на которого можно положиться. Я сделаю его военным министром, если, конечно, приду к власти в Париже. Бертье – милый человек, лояльный, стойкий и щепетильно педантичный при выполнении любого дела…
– Спасибо, сир, – счастливо улыбнулся Бертье.
– А вы, Клод-Луи, считаете ли вы политику наукой? – обратился Бонапарт к Бертолле. – Ваше мнение как химика мне было бы особенно интересно. Разве политика не напоминает химию, или, точнее, алхимию? Разве мы не получаем золото из ртути?
– Ваш несомненный гений, сир, может превратить политику не только в науку, но и в искусство, если вы того пожелаете… – уклончиво ответил Бертолле и пригубил вино из своего бокала.
– Вот хитрец, да вы настоящий царедворец! – рассмеялся Бонапарт. Он специально сел на корабль с учеными, а не на второй фрегат со своими друзьями – генералами, который тоже, старательно избегая встречи с английским флотом, петляя и укрываясь в бухтах побережья Северной Африки, следовал во Францию. Бонапарту льстило общество знаменитых умов, пусть и в тревожные дни его бегства из Египта. Наполеон верил, что именно умы правят миром, а если ты управляешь умами, то вся вселенная неизбежно оказывается в твоих руках.
– Мне кажется, сир, этот философский спор не имеет никакого значения, – снова вмешался в разговор Бурьенн. Политика – это искусство взять власть над тем, над чем только возможно взять власть, при этом оградив себя от того, что может взять власть над тобой!
– Ах, помолчи, Бурьенн, – отмахнулся Бонапарт. – Так или иначе, у меня есть чувство, что именно мне суждено нечто такое, что выведет Францию из того хаоса, в который ее погрузила революция. Людям нужен порядок. Прежде всего порядок.
– А свобода? – возразил Монж.
– Какая свобода, зачем свобода? Свобода, декларируемая в лозунгах? Снова – Libertй, йgalitй, fraternitй, ou la mort? – насторожился Бонапарт.
– Ну, зачем же так радикально… Хотя бы свобода прессы, например?
– Умеренная критика со стороны прессы полезна для властей всех уровней. Хотя порой она не нравится представителям власти. Но у нас на Корсике шутят: «Откроешь окно – шумно, закроешь – душно».
– Пресса, по-моему, главный подстрекатель беспорядков… – проворчал Бурьенн.
– Пресса может помочь помешать тому, чтобы кое-кто присосался к власти… – раздраженно ответил Наполеон и обдал Бурьенна таким подозрительным взглядом, что Бурьенн даже сквозь винные пары почувствовал неотвратимость опалы. Школьные друзья редко прощают великим то, что с одним и тем же дипломом тем удалось забраться выше. Какое-то время великие тянут за собой своих приятелей, но рано или поздно уличают их в предательстве.
Над столом повисло молчание. Некоторое время спустя Наполеон продолжил, насупившись.
– Почему у нас не получается так, как в Северо-Американских Штатах? Ведь они добились независимости от Англии и теперь строят настоящую республику! А все потому, что, извиняюсь, всё сопли жуем и политиканствуем.
– Мне кажется, правительству следовало бы прислушиваться к советам людей ученых… – не унимался Монж.
– Я не хочу сказать, что нам совершенно безразлично ваше мнение и что мы плевать на все хотели. Нет, мы будем прислушиваться к советам… но только советам доброжелательным, а не самоубийственным, – все больше распалялся Наполеон. – Мы, наделенные властью, понимаем свои преимущества, но не собираемся задирать нос и почивать на своих лаврах. Я четко знаю, какая власть нужна Франции!
– Ей, безусловно, нужна власть маленького корсиканца, – пробурчал Бурьенн себе под нос, уже не скрывая обиду, но Бонапарт сделал вид, что не расслышал.
– Франции нужна власть, которая прекратит лишать ее граждан голов посредством изобретения доктора Гильотина. Изобретение, конечно, отличное, чтобы не сказать гениальное, никакого кровавого месива, снесенных ненароком плеч или макушек, но людям все же иногда нужна голова, – цинично заметил Бертолле, который по образованию был доктором медицины.
– Совет национального спасения и прочие спецслужбы не должны совать свой нос в гражданское общество, в этом я с вами согласен, – покачал головой Наполеон. – Поверьте, если я приду к власти, при мне никаких социальных экспериментов во Франции не будет. Над крысами пускай эксперименты проводят!
– Сир, вы планируете создать что-то вроде американской республики с президентским правлением? – учтиво поинтересовался Бертье.
– При всем моем уважении американская инициатива не что иное, как предложение «сжечь дом, чтобы приготовить яичницу», – разоткровенничался Наполеон. – Власть должна быть устойчивой и постоянной. Она должна крепиться к определенному человеку, лишь тогда государство может рассчитывать на длительную стабильность. А в ответ на предложение, чтобы французские военнослужащие приняли участие в американской революции и их борьбе с англичанами, так и хочется сказать: «Нашли дураков». Пусть защищают себя сами, а мы поразим британского ленивого льва не в Америке и даже не в Египте, а в самой его колыбели…
– Но как же вы собираетесь справиться с одичавшим французским народом?

Песочница - Кригер Борис => читать онлайн книгу детективов дальше


Хотелось бы, чтобы книга-детектив Песочница автора Кригер Борис понравилась бы вам!
Если так окажется, то вы можете порекомендовать книгу Песочница своим друзьям, проставив ссылку на эту страницу с детективом: Кригер Борис - Песочница.
Ключевые слова страницы: Песочница; Кригер Борис, скачать, бесплатно, читать, книга, детектив, криминал, электронная, онлайн