А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Я занервничал, ведь до этого самой крупной была моя рыбина, но Бог был милостив и за следующие две минуты мне удалось вытащить одну за другой три большие маринки.
Когда я вынимал крючок из пасти четвертой, из глубины омута медленно поднялось лицо с закрытыми студенистыми веками. Волосы струились над ним в слабом движении устремившейся вверх воды. Вслед за головой всплыли белые вымоченные руки с пальцами, объеденными рыбой. Утопленник был в ковбойке с надорванными длинными рукавами и черных джинсах. Ноги его либо застряли в корнях росшей на берегу чинары, либо были обуты в тяжелую обувь, либо просто были утяжелены грузом, и поэтому тело не поднялось полностью к поверхности, а косо расположилось в воде под углом около 50 градусов. Мы сели на краю омута и стали смотреть.
– И за что ты его не любишь, Черный? – выдержав паузу, спросил тихо Сергей. – Вроде нормальный парень...
– Понимаешь, Серый, упертый он, – ответил я, поняв, что речь пошла о Житнике, и пошла потому, что ни мне, ни Сергею не хотелось так сразу впускать в сознание только что увиденное, не хотелось понимать, что впереди по нашей дороге много таких омутов, и каждый из нас может в будущем стать кормом для прожорливых рыб.
– Ну и что? Упертый, он под танк лезет.
– Да ты вслушайся – у-пер-тый... В предрассудок, во мнение. Любое мнение – пенек от дерева. Одни рубят под корень, чтобы был классный пень под задницу; другие – ствол повыше, себе вровень, третьи – рубят ветви (ну ее, эту многозначность), а четвертые – общипывают листья, чтобы горизонт не закрывали. Все укороченное, обломанное, объеденное становиться более понятным, более пригодным к употреблению и потому – более разумным. А эта их разумность меня раздражает...
Мы помолчали. Закурив, я усмехнулся:
– А вообще-то ты не прав. Я его люблю по-своему, хоть и подлянок он мне сделал – не счесть... Понимаешь, если каким-то чудесным образом из памяти выбросить все плохое, то все хорошее в ней поблекнет...
Я говорил, а в мозгу шевелились мысли: “Мужик, русский, голова побита, на боку, похоже, рваная рана, в воде сидит около недели. Надо бы возвращаться. Но...”
Время от времени тело утопленника сносило течением немного вправо, однако его голова, достигнув крайней точки, возвращалась в исходное положение, видимо, из-за упругости опутавших ноги корней.
– Смотри: головой качает, – хмыкнул я. – Недоволен чем-то.
– Наверное, это тот парень с вертолета, Абдурахмановский кореш, – сказал он, вставая. – Который взлет их прикрывал... Смотри, рубашка дырявая на груди... Такие дырки от пуль бывают.
– Может, вытащим, закопаем по-христиански, а?
– И охота тебе? За руку потянешь – оторвется. Видишь, он в сплошную слизь, в кисель превратился... Не отмоешься потом. Пусть здесь живет. Похоже, ему нравится. Как в ванне нежится... Кайфует...
– Можно его в речку отбуксировать...
– Да ну его в задницу! А если тут их десяток таких? Хоронить будешь неделю... Забудь, и вообще пора идти.
– Пора, так пора. Рыбу из омута с собой возьмем или выбросим?
– Давай возьмем. Хоть похвастаемся...
Мы нанизали выловленную в омуте рыбу на кукан из ивовой ветки. Последнюю рыбину, Сергей вытащил из плавок: если хорошо клевало, он не тратил времени на иной тип складирования пойманного. Частенько из-под плавок он вытаскивал и еще кое-что: круто вьющийся волос нередко оказывался неплохой наживкой.
– Давай, Черный, не скажем никому об этом компоте. Все равно Юрку не свернешь, один пойдет, – положив мне руку на плечи, сказал Сергей на обратном пути. – Так что одно нам осталось – вперед и прямо. А рыбу-то жалко выбрасывать... Послушай, однажды в Каратегине у меня в отряде жратва кончилась – осталось полмешка сушеных заплесневелых буханок, галки в небе и сурки вокруг. Патронов не было, и стали мы сурков в петли ловить. А они, собаки, попрятались со страха... День назад еще табунами бегали, а тут ни одного сурчонка вокруг! Наконец, через два дня один удавился... Дохлый такой, шерсть клочьями и блохи, с муху размером, тучей из него прыгают. Стал я его разделывать – шкуру снял, брюхо, блин, распорол. А там – солитер, зеленый такой, длинный. Шевелится так недовольно... Меня чуть не вырвало. Ну, мужики и порешили выкинуть беднягу-сурка. И забросил я его подальше в траву. В полете внутренности вывалились – я их закопал поглубже. Два дня мы ходили вокруг тушки, а она провялилась на ветру, симпатичная такая стала, в общем, аппетитная почти. Собратья же бедняги вовсе исчезли, как ветром сдуло. Короче, к вечеру третьего дня, когда буханки кончились, переглянулись мы молча, потом порубили сурка на мелкие кусочки и зажарили в его же жиру до красноты. Ничего, вкусно было, хоть и не на хлопковом масле. Ты уже, наверное, понял к чему это я?
– Понял. Рыбу, пойманную в яме, зажарим до красноты и съедим, – улыбнулся я.
Встреча с утопленником и последующий экскурс в прошлое оживили Сергея. Чувствовалось, что он еще что-то хочет сказать.
– Ты тут недавно распинался о деньгах, – глядя в сторону, начал он на середине пути. – Тебе, мол, они не нужны. Хоть и трепался ты, но что-то в этом есть... Знаешь, как я ушел из Управления геологии на стройку, потом на тюльпаны, потом цитрусовые и прочее. Хотел сам прорваться, своими руками и головой – не вышло! В такой грязи извалялся... Бич я теперь – бывший интеллигентный человек...
И Люба... Знаешь, были такие моменты – убил бы ее! Она все понимала... Сел я в лужу, лопухнулся где-то по-крупному – она успокаивает: “Не расстраивайся, мелочи все это!” А мне ее слова – нож в сердце. Я ведь проиграл, победили меня, убили считай! И получается – плюнь, что убили тебя, это не страшно, ты же из таких. В общем озлобился я... А сейчас живу с женщиной – не баба, а сексстанок. Молодая, красивая и говорит мало. Простая как патефон... Болела как-то, и я ее в шутку спросил: “Что на памятнике твоем писать-то будем?” А она, улыбаясь, отвечает: “Напиши: “Истратила пятьдесят тысяч долларов”. Может быть, еще успею истратить...” А я так не умею... Мне прорываться куда-то надо. Но не через дерьмо...
– Спортсмен ты. Прорывальщик. Но не знаешь, что в городе прорываются только через дерьмо. Оно всегда там, где люди. А здесь, на пленэре дерьма нет – только болота, лес дремучий или крутые скалы. А они, сам понимаешь, с фекалиями не сравнимы. Так что дерзай, прорывайся!
* * *
У машины нас ждал накрытый достархан. Лейла приготовила рис с зернами граната и он, белоснежный, зернышко к зернышку, аппетитно дымился на блюде. Рядом стояла чашка с извлеченными со дна казана кусками поджарки и эмалированная тарелка разогретой с луком тушенки.
Не мешкая, я соорудил из камней нечто подобное мангалу, нагреб туда углей из костра, сверху, на сложенную из зеленых веток решетку, бросил рыбу, споро распластанную Сергеем, и присоединился к обедающим. Через десять минут сказочный запах жареной рыбы распространился по всей поляне, и мы забыли и о рисе, и о тушенке.
После сочащейся соком форели и двух маринок, а также половины кружки спирта, жизнь показалась мне настолько прекрасной и удивительной, что я с подачи Сергея рассказал о причине повышенной упитанности рыбы, пойманной в омуте. Сиюминутное мироощущение у товарищей оказалось аналогичным моему, и к последней маринке-людоеду Федя и Юрка потянулись одновременно.
Выехали мы к вечеру. Солнце уже опустилось за горы, подул ветер, стало прохладно. Машина, рыча и чертыхаясь, мужественно преодолевала каменистую дорогу. Нас бросало из стороны в сторону, но скоро грунтовка стала ровнее, я задремал, и мысли мои унеслись в прошлое...
Вечером седьмого ноября наша вахтовка неслась по этой самой дороге в город.
В проходе между боковыми сидениями лежал труп дизелиста, погибшего на перевале. Он был завернут в одноместную палатку.
От тряски, особенно на крутых спусках, труп съезжал к передним торцевым сидениям и упирался головой в ноги Виталию Сосунову. Время от времени Виталий нехотя вставал, брался за плечи покойного и задвигал его в глубь салона...
В глубине салона сидел я. От тряски, особенно на крутых подъемах труп подъезжал ко мне.
4. Конструктор золотой лихорадки. – В яме. – Тамара, Тамара... – Благополучный провал.
– Смотри, братва! Хушонначинается! – разбудил меня возбужденный возглас Житника, заметившего впереди обычные для окраин кишлаков лоскутные поля изумрудно-зеленой люцерны.
– Ну, ну... Чувствую, мы здесь задержимся. Главное: не суетиться, – пробормотал я, пытаясь скрыть волнение. – Наверняка нас ждут. Вечером машину слышно за километр.
– Не боись, Евгений, прорвемся! – впервые за весь вечер прохрипел Фредди в ответ.
Въехав в кишлак, машина остановилась – путь ей преградил немудреный шлагбаум из ствола толстенного тополя, брошенного поперек дороги. Из темноты раздавались голоса; говорили по-таджикски.
Мы высыпали из машины и за валунами, лежавшими на обочине, увидели пятерых или шестерых таджиков в тюбетейках и разноцветных стеганых халатах. У троих были автоматы. Один из них, плотный, с обветренным застывшим лицом, приказал нас обыскать, а затем, ткнув поочередно указательным пальцем в Серегу, Юрку, меня и Фредди, коротко сказал:
– Пойдете со мной.
Переглянувшись, мы пошли вслед за ним к ближайшему кирпичному дому с новой шиферной крышей. Дом, хотя и был окружен осыпающимся глинобитным дувaлом, явно принадлежал далеко не бедному человеку. У широко растворенных высоких резных ворот стоял Саид. Как обычно он широко улыбался. Я подошел к нему и попросил присмотреть за Лейлой.
– Слушай, не отпускай ее далеко. Ты один ей брат и отец теперь.
– Хоп, майляш, Черный. Что могу – сделаю. Иди, не бойся. Этот человек – дядя мой. Хороший человек, но немножко курутой, – кивнул он на плотного, явно довольный тем, что удалось употребить популярное слово. – Резвон его зовут, Он меня любит.
– Так ты знал, что здесь нас ждет!!?
– Зачем знал? – обиделся было Саид, но тут же заулыбался вновь. – Дядя давно меня в гости звал. Поэтому я соглашался Арху с вами ехать...
– Понятно... Значит не Юрка тебя, а ты Юрку нашел...
Саид довольно засмеялся и пригласил нас в дом.
Через несколько минут мы сидели в просторной комнате, обычной среднеазиатской комнате с полами, покрытыми полосатыми паласами, с возвышающейся в одном углу высокой кипой разноцветных ватных одеял, и со стоящим в другом обычным зеркальным платяным шкафом на ножках. На стене висела старинная сабля, неизвестно как очутившаяся в забытом богом кишлаке. Мы уселись на курпачах вдоль стен и стали ждать. Через некоторое время вошел Резвон, сел напротив нас и начал рассматривать одного за другим.
– Племянник ваш веселый парень... – выдержав его пронзительный взгляд, начал Сергей.
– Куда едете? – надменно вздернув подбородок, оборвал его Резвон на хорошем русском языке.
– На рыбалку в Арху. Вот гость из Москвы приехал отдыхать. Друг мой, однокурсник, – кивнул на меня Сергей. Родился в Таджикистане, работал здесь долгое время. На Пакруте, Кумархе, Тагобикуле. Хорошо знает Бабека.
– Бабека?
– Да, Бабек работал в его партии взрывником.
– Очень хорошо. Вы вовремя приехали, – улыбнулся он, как будто бы сам назначал дату нашего прибытия в Хушон. – Мне хорошие геологи очень нужны. Хочу золото добывать на Пакруте. Знаешь Пакрут?
– Я же говорил, он знает, – показал Сергей на меня.
– Давай, говори, – жестко обратился Резвон уже ко мне.
– Есть там золото в одном месте. В двенадцатой рассечке первой штольни. Сто граммов на тонну, видимое. Чешуйки – с миллиметр... Когда это место нашли, и многие узнали об этом, пришлось ставить в рассечке бетонную стенку – каждый день кто-нибудь выковыривал оттуда кусок золотоносной породы на память. Голыми руками выковыряли нишу в два метра длиной. Но я бы вам не советовал организовывать там добычу: на всем месторождении одну тонну золота до глубины двести метров насчитали.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57