А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


Но ничего такого не происходило — по крайней мере, пока не происходило, и Гэс не переставал этому удивляться.
Каждый день, помимо физических упражнений, он много часов посвящал стрельбе и тренировке по быстрому выхватыванию пистолетов — все тех же “кольтов” сорок пятого калибра. Он научился выхватывать их из кобуры, снабженной пружинами, в мгновение ока, и, по крайней мере, в двух первых выстрелах держать точный прицел, стреляя сразу из обеих рук. Возможности испробовать автомат, помещавшийся в специальный футляр, глядя на который нельзя было догадаться о его содержимом, у Гэса пока не было. Но иногда он брал его в руки, и было приятно ощущать знакомую тяжесть.
Огромное, закопченное здание вокзала “Юнион” было заполнено серыми людьми, которые скапливались там не потому, что им нужно было куда-то ехать, а потому, что они были бездомны. А там можно было спастись от холода и найти хоть какое-то прибежище от того ужаса, который окружал их в городе. Железнодорожная полиция не позволяла им спать, гоняя их с места на место, но воспретить им находиться на вокзале полицейские не могли.
Гэс раздавал мелочь всем попрошайкам, встречавшимся на его пути; некоторые, сутулясь и опустив глаза, бормотали: послушай, дружище, я ветеран, у тебя нет лишних десяти центов?
Это угнетало Гэса. Выпрашивая какие-то центы, они роняли свое достоинство, которое не вернешь за деньги.
Внутри грязного, закопченного вокзала, построенного компаниями “Юнион Пэсифик” и “Санта-Фе”, человек чувствовал себя подавленным его размерами. Толпы одиноких нищих, бродящих между колонн, являли собою страшное, возмутительное зрелище. Неужели, думал Гэс, в Америке можно так опуститься?
Все эти люди когда-то верили, что живут и работают в замечательной стране, где все идет от хорошего к лучшему. Они когда-то верили, что полиция создана для того, чтобы защищать их. Они когда-то верили, что Церковь создана для того, чтобы помочь им жить так, как подобает истинным христианам. Они когда-то верили, что американские политики — их верные слуги. Они когда-то верили, что любой человек мог получить работу, если ему этого действительно хотелось. Но теперь они обнаружили страшную, подлую правду: даже если ты очень способен, даже если у тебя золотые руки, даже если просто жаждешь получить работу, ты все равно останешься без нее. В то время, как болтуны-политики продолжали разглагольствовать о достоинствах индивидуализма и об американских ценностях, миллионы здоровых сильных мужчин не могли заработать на кусок хлеба для себя и своей семьи. Миллионы здоровых, сильных людей вели жалкое, нищенское существование; их вера в справедливость разрушалась от столкновения между прекрасным идеалом и мерзостными фактами жизни.
Где-то в глубине огромного зала играл оркестр; визжали трубы, ухал большой барабан, а хор девушек пел: “Вперед, солдаты Христовы!”. Гэс решил про себя, что после того как встретит Бесси, он обязательно подойдет к этому оркестру.
Когда он вышел на платформу, прибывающий из Чикаго поезд уже наполнял все вокруг дымом из трубы паровоза и острым запахом сгорающего угля.
В душе Гэса боролись два чувства: страх и трепетное ожидание встречи. Как она теперь выглядит? А что, если она его вообще не узнает? Раны на его лице зажили, но остались шрамы, которые ничем нельзя было скрыть. Гэс раньше даже не думал об этих шрамах, и только теперь его охватило беспокойство: а что если они его совершено обезобразили? О Боже, говорил он про себя, если бы не было этих трех лет, если бы можно было вернуться на три года назад, он бы занялся чем-то другим. Но прошедших лет не изменишь, сделанного — не переделать. И смог ли бы он вообще выжить, если бы занялся чем-то другим?
Но многое осталось прежним — в поезде, как и прежде, вагоны отдельно для белых и отдельно для черных. И Гэс знал, в какую сторону ему следует идти. Проводник того вагона, к которому подошел Гэс, был старым, седовласым негром. Он стоял у подножки и дикому, даже пожилым женщинам, не помогал спуститься на платформу. Просто стоял и смотрел своими золотистыми глазами на выходящих. У него был вид заносчивого раба. Гэс, обратился Гилпин к самому себе, ты раздражаешься по пустякам, это просто человек, и он не хуже и не лучше остальных.
Наконец, в дверях вагона появилась Бесси, с ангельской улыбкой на своем благородном лице, которое ничуть не изменилось за эти три года. Более того — оно казалось еще моложе, еще свежее, на нем не было и тени беспокойства; она еще больше была похожа на красавицу, достойную быть невестой Соломона, в ней еще более проявлялись невинная игривость дитя Нубии и хищная страсть восточной царицы.
Длинное белое платье скрывало ее невероятно длинные, стройные ноги и плотно облегало полную грудь. Две нитки коралловых бус ниспадали почти до самого пояса; на голове у нее была огромная шляпа, похожая на мягкий зонтик.
Созерцание ее красоты заставило сердце Гэса встрепенуться.
Гэс стоял, выжидая: узнает она его или не узнает?
И, увидев ее, он решил, что Фитцджеральд высказывал излишнее беспокойство по поводу ее наркомании. Ничто не указывало на то, что наркотики — какие бы они там ни были — разрушают ее.
— Гэс! — воскликнула Бесси, и ее огромные египетские глаза засверкали.
Через мгновение она была уже в его объятьях; она извивалась, сжигая ему губы поцелуем, крепко обнимая его, плотно прижимаясь к нему. От нее шел запах белых гардений.
Гэс, охваченный бурной радостью, почувствовавший, как улетучивается его напряжение, осознавший, что годы разлуки не сделали их чужими, едва не потерял сознание от напора всех этих чувств. Они раскрылись друг для друга мгновенно, как это бывает с истинно любящими людьми. Им не нужно было допытываться о своих чувствах — они и так знали, что любовь их жива.
Это был очень долгий и все-таки очень короткий поцелуй. Им хотелось, чтобы он длился вечно, но мир вокруг торопил их. Их толкали проходившие люди, на них с завистью смотрели зеваки.
— Боже, любовь моя, — сказал Гэс, — какой жизнью мы заживем! И только теперь увидел, что зрачки ее глаз сильно расширены.
— А, мистер Красавец, — ответила она, — сколько слов, а мало дела.
Гэс заметил двух негров небольшого роста, стоявших рядом с ними; они были одеты в невероятные клетчатые костюмы самого современного покроя; на жилетах болтались серебряные цепи от часов; у них были бегающие глазки, а зрачки тоже неестественно расширены.
— Эти ребята делают для меня кой-какую работу, — сказала Бесси. — Это Сэл, он аранжирует для меня музыку. — Она рассмеялась. — А это Риген, помощник моего аранжировщика.
— Привет. — Гэс пожимал их маленькие безвольные руки. — Можете отнести вещи Бесси в зеленую машину “дюсенберг”. Стоит у главного подъезда.
Они, одновременно повернув головы как близнецы, вопросительно посмотрели на Бесси.
— Бесси, отшей их. У меня есть тонна кокаина. Тебе больше не нужны... аранжировщики.
— Хорошо, мистер Красавец. И Бесси обратилась к Ригену:
— Найдите себе где-нибудь комнату и занимайтесь своими делами. Если вам подвернется кто-нибудь с интересным предложением — принимайте.
— Ты должна мне сотню, — сказал Сэл.
Гэс засунул стодолларовую бумажку в нагрудный карман Сэла и внимательно вгляделся в лицо Ригена. И то, что он там увидел, ему не понравилось. Этот миниатюрный наркоман наверняка готов на любую подлость, лишь бы сохранить в неприкосновенности свой маленький наркотический мирок.
— Не пытайся, парень, продать нас. — Гэс положил тяжелую руку на плечо Ригена; пиджак у того был с подкладными плечами.
— Пойдем, дорогой, — сказала Бесси. — Риген — плохой человек, но он понимает, что к чему.
Гэс остыл, повернулся к Бесси и взял ее за руку:
— Пойдем. Даже миллиона лет с тобой мне будет недостаточно. Когда они проходили через огромный зал вокзала, заполненный медленно перемещающимися сонными, серыми людьми, Бесси на секунду остановилась, глядя на безликую, безымянную массу человеческих существ. Она покрепче ухватилась за руку Гэса.
— Гэс, у нас столько всего, а у этих людей нет ничего, — прошептала она.
В дальнем углу огромного зала играл оркестр Армии Спасения; гремел большой барабан, выводили трели кларнеты, трещали кастаньеты.
— Пойдем, мистер Красавец, — сказала Бесси, — мы тоже можем сделать свой вклад.
Не ожидая ответа, она направилась к оркестру Армии Спасения, всегда готовой принять любое пожертвование. Оркестранты старались вовсю. Бесси, двигаясь как царица, подошла к ним вплотную — и одно ее присутствие превратило бетонную площадку в роскошную сцену.
— Ребята, сыграйте “Боевой Гимн Республики”, а я буду петь, — обратилась она к оркестрантам.
Корнетист кивнул; оркестр плавно перешел от популярной мелодия, которую они играли, к возвышенному гимну.
Глазам моим предстал Господь,
К нам нисходящий в славе вечной,
Чтоб растопить греховный лед,
Сковавший души человечьи.
К святым вершинам вознесет
Господь людей.
Даруй нам.
Господи, свободу поскорей!
Никогда раньше — а возможно, и в будущем больше никогда такого не произойдет — не замирал в абсолютной тишине огромный зал загаженного вокзала, созданного, казалось бы, специально для того, чтобы продемонстрировать полное равнодушие к человеку. Под его сводами разносился лишь всепроникающий голос Бесси, согревая каждую заскорузлую душу в огромной молчаливой серой массе людей.
Когда гимн закончился, наступила невыносимая тишина. Раздался вздох, как стон, потом стала всхлипывать какая-то женщина.
— А теперь сыграйте что-нибудь веселенькое! — воскликнула Бесси. — Например, “Позабудьте неприятности!”
Оркестр снова заиграл, и большинство стоявших в зале людей, на минуту позабывших о своих горестях, подхватило зажигательную песню:
Неприятности забудьте,
Спрячьте их в мешок,
Улыбайтесь чаще, люди,
Смех кругом, дружок!
Тысячи несчастных, обездоленных людей стояли, гордо подняв головы, выпятив грудь вперед; многие снимали с головы свои потертые мягкие шляпы и прикладывали их к сердцу; они вспоминали, что они, в конце концов, тоже люди, — и, клянусь Богом, вполне приличные люди! — и, поддерживая друг друга в тяжелую годину, все они вместе пели: “...Смех кругом, дружок!”
Со слезами на глазах обиженные судьбой мужчины и женщины вставали на цыпочки, пытаясь получше рассмотреть Бесси и молчаливо, в мыслях, поблагодарить ее.
Ей самой хотелось расплакаться, но она, рупором приложив руки ко рту, крикнула во все еще застывшую, зачарованную толпу:
— Приветствую всех вас, и вы поприветствуйте друг друга! Вы молодцы!
Гэс, подхватив Бесси под руку, вывел ее на привокзальную площадь. Толпа в огромном зале зашевелилась, зашаркали ноги по замусоленному бетонному полу, забормотали голоса:
— Двигайся, двигайся, здесь спать нельзя!
— Мистер, пожалуйста, мне очень неудобно просить, но не могли бы вы...
— Подайте, подайте Христа ради...
— Я очень голоден, подайте хоть десять центов!
Когда Гэс и Бесси подошли к машине, чемоданы были уже уложены в багажник.
— Поехали домой. Лаванда, — сказал Гэс, обращаясь к водителю, который обычно обслуживал Фитцджеральда.
— Нашего водителя действительно так зовут? — спросила Бесси игриво.
— Да, Джеймс Лаванда. Но эта фамилия не должна вводить тебя в заблуждение. Он участвовал в бесчисленных схватках. К тому же, он большой знаток взрывчатки.
— Мой дорогой, дорогой, дорогой белый мальчик с золотыми волосами! Мой дорогой петушок с веснушками! — шептала Бесси, улыбаясь, покусывая ему мочку уха и закрывая сонные глаза.
Водитель был в черных очках, кепка для гольфа низко надвинута на лоб; глядя прямо перед собой, он улыбался. Да, шикарная дамочка, думал он. Просто потрясная. Барышня — просто обалдеть.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53