А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

как он теперь живет, не имея возможности регулярно «принимать на грудь», что Федотыч умел делать лучше его, Гуся, и продолжи он службу, то норму жидкости могли бы назвать «федотычем». Что могло так изменить человека, прав ли он или просто по-тихому шизанулся?
— Нашел в себе человека. Таким, каким он должен быть, если отмыться от грязи цивилизации.
— Ты даешь, Федотыч. Говоришь ладно, а я один хрен не уразумел.
— А тут и понимать нечего, все на виду. Я слился с натурой и живу естественной жизнью.
— Разве мы ею не живем?
— Ни в малой степени. У вас жизнь истошная, оглашенная. И иной она быть не может. Эта погоня за деньгами, за благами — все коттеджи, банковские счета — мишура, которой все равно никто в могилу с собой не утащит. Это понятно многим, кто хоть раз задумывался о жизни и смерти. И чем глубже люди проникаются пониманием своей обреченности, тем глубже проникают в их души одиночество и безысходность. Большинству из вас страшно оставаться наедине с собой, со своими мыслями. Обрати внимание — все меньше в городах таких, кто не втыкает в ухо наушник дебильника. Даже в толпе нельзя избежать пустоты одиночества. Дикая музыка, крутой рок — это все бегство от самих себя. Весь блеск Лас-Вегаса, Гонконга, наших стриптиз заведений, баров, ресторанов, море алкоголя, туча наркотиков, истошный интерес к сексу, к насилию можно объяснить только одним — стремлением одинокого человека вырваться из собственной шкуры. Ни богатство, ни высокое творчество, ни утомительный труд, ни вера в бога не в состоянии облегчить страх смерти одинокому человеку. Я такого страха лишен.
— Так ты в самом деле не боишься смерти? — Гусь погладил лоб, вспоминая, как в молодые годы сгонял вверх к макушке буйную некогда шевелюру. — В том значит смысле, что никогда о ней не думаешь? — И тут же, поясняя смысл вопроса, добавил. — В Чечне я при выстрелах головы поднять не боялся. Вопрос в другом. Иногда по ночам думаю: «живу, живу, а потом раз — и копец!».
— Как тебе сказать, Леня. Это философия. Если жизнь дело естественное, то почему должно бояться смерти? Меня вообще не существовало тысячи лет. Была революция, Отечественная война. Мы знаем о них только по книжкам — и ничего. О будущем после своей смерти тоже знать ничего не будем. Выходит, мир только тогда реален, когда мы находимся в нем.
— И тебе не интересно, что происходит в мире?
— Только умозрительно. Транзистор у меня есть, уж не совсем же я лешим стал. Вечерами слушаю последние известия.
— Значит, все же интересуешься?
— А как иначе? Каждый раз ожидаю, когда сообщат, что нас завоевали.
— Кто может Россию завоевать?
— Как кто? Мало ли супостатов? Москва может запросто продать Сибирь японцам или китайцам. Доаустим, потребуются деньги на лечение всенародно избранного президента и амба — загонят.
— Ты оптимист.
— Это почему?
— Сибирь и Дальний Восток у нас покупать не будут, их заберут за долги. Ладно, оставим это. Скажи, почему не спросишь, как мы здесь оказались.
— Леня, не волнуйся, я знаю, с какого рожна ты забрел в мою чащобу.
— Вряд ли, и лучше не гадай, — воспротивился Гусь. — С пяти попыток будет пять промахов. Обещаю. Это минимум.
— Только не назначай ставки, уйдешь без штанов.
— Заинтриговал, — Гусь взъерошил волосы, — ты что, ясновидящий?
— Не без того.
— Валяй, выкладывай.
— Дезертира гонишь?
Гусь бросил взгляд на сержантов. Те улыбались.
— Уже наболтали?
— Товарищ прапорщик! — за своих тут же заступился Караваев. — Вы что?
— Леня, не греши на ребят, — сказал Федотыч. — Они ни при чем.
— Как же ты понял?
— Это не мудрено. Хуже то, что понял это так поздно.
— И все же, как?
— А! — Федотыч махнул рукой, мол, даже рассказывать нечего.
И в самом деле, как рассказать о том, что стало образом твоей жизни и обеспечивает твое благополучие и безопасность?
Домик, который Федотыч срубил пять лет назад, для него стал не только местом для жилья, но к тому же и крепостью. Окошек в срубе Федотыч не оставил. На кой они нужны охотнику-лесовику? Правда, на всякий случай с четырех сторон прорубил узкие амбразуры. При нужде через них можно было обозреть прилегавшее к дому пространство, в крайнем случае, выстрелить из ружья по непрошеным гостям.
Приложив немало старания, Федотыч прокопал подземный лаз, который начинался в подполье и выходил в двух десятках метров от дома на заросшем ежевикой склоне оврага. Изнутри дверь хатенки, сколоченная из толстых сосновых плах, закрывалась тяжелым деревянным брусом. Перебить её можно было разве что танковым тараном.
Появление солдата в камуфляже с автоматом и вещевым мешком за плечами Федотыч, который готовил на зиму дровишки, заметил издали. Приближавшийся к дому человек не был таежником. Он ломился через кусты с треском, как опупевший от страха медведь, которого охотники спугнули с лежки. В этом прочитывалось не только неумение ходить по лесу, но и внутреннее смятение, которое все время испытывал незнакомец. Все это очень не понравилось Федотычу, и он решил понаблюдать за незваным гостем из укрытия.
Он видел, как солдат подергал дверь, потом постучал в нее. Затем, когда попасть в дом не удалось, дал автоматную очередь. В этом действии не было никакого смысла, но оно со всей ясностью показало, что такого гостя следует опасаться.
Федотыч отложил топор, лег на землю, подложил для упора под цевье сосновую чурку и прицелился.
Мощная оптика снайперского ночного прицела приблизила фигуру человека, стоявшего у двери. Федотыч мог одним выстрелом сделать его инвалидом или убить, но такое ему даже не приходило в голову.
Марка прицела легла на приклад автомата.
После выстрела незнакомец выронил свое оружие и упал на землю. Федотыч и в тот момент мог попасть в любую точку его тела, было бы на то желание. Но ни нужды, ни желания губить кого-то не имелось. Он лишь понаблюдал, как солдат подтянул к себе автомат, схватил его и ползком, ползком убрался в кусты. Было ясно — теперь он уберется подальше от места, где ему оказали такой прием.
Еще тогда Федотыч подумал, что солдат — дезертир, хотя его удивило то, насколько глубоко забрался беглец в тайгу. И вот теперь появление Гуся с тремя сержантами окончательно подтвердило его догадку. Конечно же, небольшая команда преследовала беглеца.
Федотыч в сердцах хлопнул по столу ладонью.
— Он же сволочь! Это я сразу понял.
— Как? — спросил Гусь.
— Ты, когда подошел к двери, что сделал? Сперва потянул ручку — закрыто. Тогда только постучал. Хозяина надо уважать. Разве не так?
— Так, — кивнул Гусь.
— А этот хмырь врубил по двери очередь из автомата. Даже не знаю зачем. Хозяина попугать? Так ведь в тайге пугливые не водятся.
— Что возьмешь с бандита?
— Знал бы, когда стрелял, я бы его обездвижил.
— Ты что стрелял в него?
— Да, только целил в автомат.
— И попал?
— Ну. Нащепал лучины.
— И он ушел?
— Ну. Будете догонять?
— Надо, Федотыч. Он убил двух человек, одного ранил, снял кассу. Такой не остановится, если сочтет нужным убить ещё кого-то.
— И где ты намерен его догнать?
— На маршруте. Мы отстаем от него километров на пятьдесят.
— Не надо пугать своих ребят, Леня. Ты даешь ему слишком большую фору. За это время он умотал от вас всего верст на двадцать-двадцать пять, не больше.
— Ошибаешься, Федотыч. Мы вышли из гарнизона позже чем он, по меньшей мере, часов на двенадцать.
— Почему ты не учитываешь, что до рассвета, даже если он и шел, то все равно не мог двигаться по лесу как по шоссе. Потом у него с собой груз. Даже если это всего десять-двенадцать килограммов, плюс автомат, он будет вынужден отдыхать. И, наконец, извини, Леня, я не очень хорошего мнения о современных солдатах. Ходить они не умеют, им все колеса подавай.
— Если имеешь в виду меня, ты ошибся.
— О присутствующих говорить не принято. Ходить не умеют все, кроме вас четверых.
— Ладно, остряк-самоучка. Примем, что он опередил нас на тридцать пять километров. До Аркуна отсюда ещё сто двадцать. Это три дня хорошего хода.
— Четыре.
— Почему?
— На семидесятом километре ему предстоит перевалить через хребет Урман. Это отнимет световой день полностью.
— Хорошо, примем цифру четыре. Значит, чтобы догнать его на Аркуне, мне следует проходить на двенадцать километров больше, чем может пройти он сам. Это лишние два часа пути каждый день.
— Не потянете, — усомнился Федотыч. — Ты ещё так-сяк, а ребята… Сомневаюсь.
— За это не беспокойся. Я своих ребят в мыло загоню, но мы его догоним.
— Гавно такая, — негромко сказал Рогоза.
— Что? — не понял Федотыч.
— Это я про себя, — объяснил сержант.
Гусь глянул на него, сверкнул глазами, но промолчал.
— Хорошо, — заключил вдруг Федотыч, — уменьши каждый дневной переход на шесть километров.
— С какого рожна?
— Я провожу вас, — сказал Федотыч, — до Заманихи.
Гусь поводил пальцем по карте, потом упер ноготь в надпись «Ур. Заманиха». До слога «ур» в российской топографии испокон веков сокращалось слово «урочище».
— Что это нам даст? — спросил Гусь с большим сомнением.
— Хочет того ваш беглец или нет, но он вынужден будет топать строго на север. Сама местность заставит его сделать это. Через хребет Урман он не прорвется. Стоит только подойти к его склонам, и он поймет — там надо быть альпинистом. Двинется в обход.
— И что? Разве нам от этого станет легче?
— Леня, я проведу вас по ущелью Змейки. Правда, выйдем мы несколько в другое место. А именно к поселку Светлый Ключ, там перехватим Аркун и дождемся появления этого типа.
— Мы его упустим.
— Нет. За ним не обязательно следовать по следам. Он выйдет к верхней излучине. Вот сюда, — Федотыч ковырнул карту большим толстым ногтем. — Потом двинется вверх по реке. Иного пути у него нет. А мы уже будем здесь, — Он отчеркнул ногтем предполагаемый рубеж. — Так вас устроит?
— Добро, — согласился Гусь, прикинув, что вместе с Федотычем они пройдут не менее семидесяти километров. А идти по тайге с проводником куда проще.
— Тогда спать, — сказал Федотыч. — Трогаемся с рассветом.
Они вышли затемно, стремясь сократить разрыв в расстоянии, который отделял их от беглеца. Но происшедшее в тот же день событие заставило их потерять все преимущество, на которое так рассчитывал Гусь.
К полудню они углубились в предгорья горного массива, в центре которого разлегся хребет Урман. Двигались по сосновому редколесью среди скал и неглубоких расселин. Во многих из них блестела вода дождевых озер. Впереди из зыбкого тумана все яснее проступала зубчатая линия гольцов.
На одном из поворотов тропы, огибавшей покрытую лишайниками скалу, Федотыч остановился.
— Тихо! — Он поднял руку, повернув открытую ладонь назад к тем, кто двигался за ним. Все сразу замерли на местах, где их застал сигнал, ещё ничего не поняв. Однако и Гусь, и сержанты тут же укрылись за деревьями. Видимо все они одинаково остро ощущали внутреннюю напряженность и, хотя мало надеялись на встречу с вооруженным дезертиром, все же были готовы к ней.
Спереди, оттуда, куда они шли, жахнул выстрел. И Гусь и Федотыч по звуку поняли — стреляли не из «калаша», а из охотничьего карабина. Тем не менее Гусь приблизился к Федотычу. Спросил вполголоса.
— Ты не видел стрелка? Не наш дезертир?
— Леня, били из карабина. Он у вашего оглоеда есть?
— Нет, но он мог его достать.
— Вряд ли. Я заметил две тени. Это никак не он. Что будем делать? Отступим?
— Не, Федотыч. Ты же знаешь, если от пса убегать, он начнет тебя преследовать. Надо их прижать.
— Хорошо. Пусть ребятки слегка прикроют нас огнем, а мы с тобой обойдем стрелков стороной.
Гусь, не произнося ни слова, легким движением руки показал сержантам как им рассредоточиться. При этом Рогозе он приказал прикрыть тропу с тыла. Указательным пальцем, имитируя нажим на спусковой крючок, дал разрешение на стрельбу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26