А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Над толпой возвышалась большая и черная, как закопченный котел, голова плотника Севрука в кожаной пилотке. Люди толпились, но возле самого входа было свободно — никто не смел притронуться к старой ручке на дверях, перекошенных от дождей и солнца. За этими дверями скрывался кузнец с топором в руках, а в его избе, за окном, заслоненным занавеской, по-видимому, посреди стола стояла банка с золотом.
Только в этот момент Иоахим понял, что значит страх, потому что увидел страх в глазах других людей. Страх и алчность. Но страх пересиливал — это он установил дистанцию между руками и дверной ручкой, парализовал силу стольких мужчин, таких же сильных, как кузнец.
Люди расступились при виде Йоахима. А он посмотрел на небо, которое было синим и пустым. Потом он подошел к двери и стукнул в нее кулаком.
Минуту было тихо, а потом с той стороны, из-за дверей, все услышали голос Малявки:
— Голову топором отрублю…
— Это я, Иоахим, сын доктора, Неглович. Иоахим Неглович. Впусти меня к себе, кузнец, — срывающимся голосом проговорил юноша.
Снова наступила страшная тишина, потом легонечко дрогнула дверная ручка, двери приоткрылись, показывая черную щель. Иоахим исчез в этой щели, двери снова закрылись, ручка опустилась.
— Езус Мария, Юзеф, — громко перекрестилась Люцина Ярош.
Все напрягли слух, не донесется ли до них предсмертный крик Йоахима, стук падающего тела. Вместо этого взвизгнули тормоза, машина доктора развернулась на месте перед домом Малявки, людей осыпали льдинки из-под колес.
Доктор выскочил из машины, растолкал толпу, подскочил к дверям, схватился за ручку. Двери открылись без сопротивления и, так же, как Иоахим, доктор исчез в темной пасти сеней. Ничего, что доктор приехал прямо из Трумеек и при нем не было ружья. Если с Иоахимом что-то случилось, не будет кузнеца среди живущих — так думали люди, а Ионаш Вонтрух громко сказал:
— из-за золота всегда кровь льется…
В черной от грязи избе горела лампочка без абажура, потому что окно было занавешено какой-то тряпкой. Возле колченогого стола доктор увидел сидящих на двух лавках Йоахима и Малявку, который то и дело лез в банку и вытягивал из нее какие-то пожелтевшие фотографии. На черном от копоти лице кузнеца слезы пробили светлые дорожки от глаз до бороды.
— На этом снимке, пане Йоахиме, видать дом моих родителей. Вот там, за этими пеларгониями, у окна сидит моя мать. Нет уже этого дома, пане Йоахиме… А это — ресторан моего дяди. Сейчас там растет буковый лес… Это школа, пане Йоахиме… В этом окне направо видно голову моего старшего брата, а в том — голову моей сестры, потому что она была классом младше. Меня тогда еще не было на свете…
Доктор Неглович взял в руки старые фотографии и посмотрел на лица людей, которые давно уже умерли — здесь или далеко отсюда. Но с фотографий они все еще улыбались. И были на этих снимках такие дома, от которых не осталось и следа, и такие, где теперь жили совершенно новые люди. Только озеро выглядело так же, как сейчас.
Зыгфрыд Малявка размазывал слезы по щекам и говорил. Он все время обращался к Иоахиму, а потом — к доктору. Почти тридцать лет он молчал, а сейчас в нем словно бы какие-то Двери отворились для слов и воспоминаний; этот поток слов он не мог сдержать. И говорил, говорил, говорил…
В банке доктор нашел хлебные карточки с времен войны, уже почти забытой, потому что вторая, которая пришла вслед за ней, оказалась в сто раз страшнее. И был там листочек с подписью лесничего Руперта из Блес, что эта банка, хлебные карточки и фотографии будут замурованы в крыльцо школы в память о факте, что эта школа построена общими усилиями всего села в военное время. «На вечную память», — написал в конце лесничий Руперт, у которого был красивый почерк, и каждая готическая буква отличалась необычайной элегантностью.
Доктор догадался, что кузнец Малявка стесняется своих слез и своего волнения. И тогда он вынес банку с фотографиями и хлебными карточками во двор и показал собравшимся там людям. Прочитал им и письмо лесничего Руперта. — А ты говорил, что там было золото, — сердились люди на Кондека, который первым раз 57 нес по деревне новость о банке, которую нашел Зыгфрыд Малявка.
Кондек съежился и удрал домой. То же самое сделал и Эрвин Крыщак. Только солтыс Йонаш Вонтрух не убежал со стыда и сказал:
— Такие хлебные карточки были дороже золота. Не наестся человек золотом, а хлебом брюхо набьет и жизнь свою спасет. Разве не убил старый Шульц человека в лесу ради куска хлеба?
Вечером Йоахим неожиданно попросил отца, чтобы тот показал ему свое ружье и научил им пользоваться. Доктор не спросил, откуда у него вдруг появилось такое желание, вынул из шкафа ружье, положил на стол.
— Видимо, оно принадлежало князю Ройссу, — объяснил он. — Это курковая двустволка, итальянская модель «кастор» с боковым замком «холланд». Хорошая. Прицельная. Не делает осечек. Я редко хожу на охоту, но люблю, когда в доме есть оружие, сам не знаю, почему…
Йоахим осторожно, как к смычку, прикоснулся к вороненому стволу, а потом убедился, что пальцы у него пахнут маслом. Он и не предполагал, что у ружейного масла такой приятный тонкий запах и что он может ему понравиться. Впрочем, у ружья была прекрасная форма. Как у хорошей скрипки. И оно было необычайно легким. Тоже как хорошая скрипка.
Макухова несколько дольше осталась в этот вечер в доме доктора. Меняя Йоахиму постель в его комнате на втором этаже, она так объяснила ему все это дело:
— Я боялась за тебя, Йоахим, потому что кузнец Малявка — это страшный человек. Потому я позвонила твоему отцу в Трумейки. Но тебя хранит Клобук. Это он превратил золото в старые фотографии и хлебные карточки. Он это сделал для твоего добра и для добра других людей.
О том, что нельзя осуждать женщину, чья любовь победила
Утром кухня доктора была выстужена; не топилась кухонная печь, не крутилась возле нее Макухова, готовящая, как обычно, завтрак. Доктор Неглович торопливо выпил только стакан горячего чая, вскипяченного на электрической плитке, и перед выездом в Трумейки навестил дом Макухов. Гертруда была в своей кухоньке, пекла праздничный пирог. Ее муж Томаш сидел у окна и печально смотрел на дорогу.
— Я думал, что ты заболела, — сказал доктор. Гертруда пожала плечами:
— Такие женщины, как я, не болеют. Но им может не хватить сил. Через три дня праздники. В доме надо убраться, пол натереть и отполировать, обед как следует приготовить, потому что в первый или во второй день наверняка кто-нибудь заглянет… Это уж мне не под силу. У меня есть свой дом и муж, надо и о нем позаботиться.
— Если тебе тяжело, найми женщину из деревни, чтобы тебе помогла. Ведь ты не бросишь меня и Йоахима на произвол судьбы? Разве я тебе когда плохое слово сказал, Гертруда? Разве закрывал от тебя коробочку с деньгами?
— Да нет. Стояла открытая. Ни разу ты не спросил, на что я трачу твои деньги. И не хвалил меня за экономность и не ругал за расточительность. Старая я уже и слабая, чтобы два дома на себе тащить. — Найми женщину в деревне.
— Что? Какую-нибудь грязнулю, неряху или, того хуже, воровку в дом привести? Ведь у нас все стоит нараспашку, даже коробочка с деньгами. Не дождешься, Янек, чтобы я что-нибудь такое сделала.
— Так как же мне быть? — спросил он нетерпеливо, поглядывая на часы. — Не прикидывайся, что не знаешь, к чему я клоню. Есть только одна женщина, которой я доверяю и которая могла бы помочь. Пригласи к нам на праздники панну Брыгиду. Пригласи ее вместе с ребенком.
— Она не примет приглашения, — сказал он. — Она слишком гордая. Впрочем, я не хочу иметь перед ней никаких обязательств. Разве ты не помнишь, как она меня назвала? Она сказала, что я хряк. Я думаю, что и тебе было бы неприятно, если бы в моем доме крутилась в праздники такая особа, как Брыгида. Это женщина очень гордая, я тебе напоминаю об этом. Она не захочет входить с черного хода, только с парадного.
— Эх, Янек, Янек, — улыбнулась она снисходительно. — Я у нее часто бываю. Немного уж осталось от ее гордости. Ее ждут вторые в ее жизни одинокие праздники, потому что она не сказала своим родителям, что у нее внебрачный ребенок. Это какие-то зажиточные хозяева. Они дали ей образование, брат выплатил ее долю в хозяйстве заграничной машиной. К счастью для Брыгиды, живут они далеко и она может им сказать, что она страшно загружена работой и поэтому не может приехать к ним на Рождество.
— Не приглашу я ее, — сказал он твердо. — Она назвала меня хряком. Говоря это, он вышел из дома Гертруды и уехал, зная, что Макухова сделает по-своему.
Когда он, несколько позже обычного, вернулся домой, он увидел на заснеженном подворье роскошную машину Брыгиды, а она сама вместе с Иоахимом раскладывала на снегу большой ковер из салона. Макухова предпочитала чистить ковры в снегу.
Он сухо сказал Брыгиде «день добрый» и, как был, в куртке и в шапке из барсука, закрылся в своем врачебном кабинете, который уже накануне велел исключить из предпраздничной уборки.
Спустя минуту в кабинет вошла Брыгида.
— Большое вам спасибо за то, что вы пригласили меня с ребенком на праздники в ваш дом, доктор, — сказала она, слегка покраснев. — Жаль, что у вас не хватило смелости передать это приглашение лично, хоть вы и были в Трумейках в нескольких шагах от моей квартиры. Несмотря на это, я приняла приглашение, потому что люблю Гертруду и люблю вашего сына Йоахима. Сознаюсь, что меня ждали печальные, одинокие праздники.
Доктор стиснул губы. Он отыскал взглядом глаза Брыгиды, но не нашел в них выражения покорности. Гертруда обманула его: Брыгида не потеряла ничего от своей давнишней гордости.
— Мое приглашение могло прозвучать двусмысленно, поэтому я предпочел, чтобы его тебе передала Гертруда, — объяснил он спокойно, хотя в нем копился гнев. — Я знаю, что я для тебя — только хряк. Ты обо мне самого плохого мнения. Я был уверен, что ты отбросила бы мое приглашение, если бы я сделал это лично.
— Вы в самом деле хотели, чтобы мы с ребенком провели здесь праздники? — спросила она, с большим трудом выговаривая каждое слово, словно бы что-то внезапно стиснуло ей горло. Ее большие глаза увлажнились росой, которая вот-вот могла превратиться в слезы. Он подумал, что Гертруда, однако, была права: немного гордости осталось в этой женщине. Может быть, только немного, немножечко…
— Да. Я этого хотел, — подкрепил он эту фразу кивком головы.
— Я не думаю о вас плохо, доктор. Вы очень хороший человек, — пыталась она объясниться. Но он решительно ее перебил:
— Ах, это теперь не имеет никакого значения! Лучше возьмемся каждый за свою работу. Она поняла, что он не хочет больше разговаривать о себе и о ней, вышла из кабинета, а он — за ней и направился в кухню, где застал Гертруду, которая сидела на табуретке и растирала в глиняной миске желтки с сахаром. Правой ногой она качала спящего в коляске ребенка Брыгиды.
Он был голоден, но на кухне не заметил даже признаков обеда. Рассерженный, он вынул из кармана пачку сигарет, но его остановил строгий голос Гертруды:
— Ты ведь не будешь курить при таком маленьком ребенке? Иди уж лучше к себе. Йоахим принесет тебе поесть. Нам сегодня некогда было готовить обед.
Он без слова вышел из кухни, во врачебном кабинете уселся за свой белый стол. Спустя минуту вошел Йоахим с подносом, полным бутербродов, и с чайником.
— И ты бывал у Брыгиды, правда? — спросил он его будто бы равнодушно, но прозвучало это иронически.
— Да, — ответил тот вызывающе. — Разве в этом есть что-то плохое?
— Нет. Только я тебе советую, чтобы ты был поосторожнее с женщинами мягкими и послушными, подчиненными мужчине. Их желание неустанно посвящать себя мужчине набрасывает на нас сладкие путы плена.
— Ты говоришь о Брыгиде? — спросил Йоахим.
Доктор сделал удивленное лицо:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122