А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Он додумался даже изобрести клавесин, который объединял звуки и окрашенные в разные цвета пучки света, отбрасываемые призмой на экран из натянутого холста.
Я относился к Арчимбольдо с глубоким уважением вплоть до того дня, когда он попытался соблазнить мою Теодору. Он нарисовал ее в своем стиле – с яблоками, грушами и виноградом. Моей супруге с большим трудом удалось выбраться невредимой из этого сада. К счастью, миланец вскоре возвратился в Италию, оставив воспоминание об исключительно изобретательном, вплоть до коварства, уме, но которому мужья имели все основания не доверять. Разве этот Дон Жуан не похвалялся тем, что развратил «тысячи три» девушек на музыкальном ложе собственной конструкции, которое удерживало жертву в позах, каких ничье другое воображение не смогло бы даже себе представить.
Так и проходили годы вплоть до падения императора. С некоторых пор монарх заскучал. Политика угнетала его. Он отдал часть своей власти братьям. Но они не считали себя собаками, которым достаточно одной брошенной кости. Им нужен был трон. И когда на него взобрался Матьяш, мы поняли, что наступает светопреставление. Однако мы плохо представляли себе, какими методами будут действовать новые властители. Евреи и протестанты подверглись гонениям. Художникам новых веяний было приказано покинуть страну. В течение трех недель мечта взорвалась, как бомба, разметав на клочки всю нашу счастливую беззаботную жизнь.
В частности, мое положение было особенно тяжелым. K сожалению, я осознал это слишком поздно. Немецкий лютеранин, друг раввина Лёва, художник, рисовавший «безумные демонические оргии», я был уличен церковным судом в расколе, колдовстве и богохульстве. Не я ли нарисовал Богоматерь, придав ее лицу черты беспутной девицы? А что это за птица, которую я имел наглость посадить ей на голову? А эти два горна, изображенные внизу картины – разве не свидетельствовали они о том, что я занимался черной магией и колдовством? Сначала я сказал судьям, что не верю в алхимию, но когда осознал всю низость этих людей, то начал защищать Науку с такой горячностью, словно был одним из яростных ее сторонников. Таким образом, я оказался в темнице Градшина вместе с Теодошем, моим шурином, и Еробоамом Машецом, которого обвинили в намерении «повторить преступление иудеев, убивших Господа Нашего Иисуса Христа». Что касается моей дорогой Теодоры, то ей было разрешено остаться в своем доме с двумя нашими детьми при условии, что она будет выходить из него лишь на один час в течение дня, чтобы сделать покупки, необходимые для приготовления пищи.
Я был глубоко возмущен. Разве для того мы столько трудились во имя божественного Духа и свободы искусства, чтобы теперь всплыли на поверхность эти отвратительные демоны средневековой инквизиции с их застенками и их кострами? Мы узнали, что Джордано Бруно был сожжен в Риме живьем, и пусть даже этот человек был тысячу раз еретиком, разве его страстные научные поиски не стоили большего, чем ледяные тиски мертвой догмы?
Мы провели всю зиму в мрачной камере, предназначенной нас сломить. Мы дрались друг с другом, чтобы согреться, а потом распевали громкие песни, помогавшие нам забывать о голоде. Нет сомнения, что мы в конце концов погибли бы в этом сыром подземелье, если бы неожиданно нас не выпустили на волю, не подвергая дальнейшим пыткам. Раввин Лёв сумел собрать сумму денег, достаточную для того, чтобы вступить в торги с высшим духовенством, которое согласилось освободить нас при условии, что в тот же самый вечер мы уедем из Богемии. Раввин останется заложником. Нас было три тысячи, которые в тот день, 6 марта 1612 года, покинули Прагу, унося с собой лишь ручной багаж.
7
Отречение, а потом и смерть Рудольфа Второго отразились на жизни всей Европе. И в Англии, и в Германии многие вздрагивали от страха при мысли, что Рим поднимает голову. Немало ученых людей полагали, что наука Гермеса, христианская каббала дают ключ к решению всех религиозных проблем. Но вот опять началась охота на ведьм. Значит, вселенская Реформация, так долго ожидаемая, потерпела неудачу?
Таковы были наши мысли, пока мы шагали по дорогам Германии. Мы знали, что в Ганновере несколько лет тому назад доктор Генрикус Кунрат опубликовал «Амфитеатр вечной мудрости», книгу, один экземпляр которой дошел и до нас. Однако ходили слухи, что этот выдающийся мыслитель, уроженец Гамбурга, иногда жил также и в Бреме. Поэтому некоторые из нас намеревались идти в Ганновер, к печатнику, другие предпочитали направиться в Гамбург, а третьи – в Бреме, каждый считая, что именно там он с наибольшей вероятностью встретится с великим человеком. Теодош отправился в Ганновер, Пашец – в Гамбург, а я – i в Бреме, то есть я, Теодора и двое наших детей, маленький Гаспар и юная Эльзбета. У нас было немного денег, что позволило нам нанять в Дрездене карету до Галле.
В этом городе произошла неожиданная встреча, изменившая курс нашего путешествия. В гостинице «Королевский Герб», где мы остановились, наш стол оказался недалеко от стола, за которым сидел человек как будто бы мне знакомый. Я не мог вспомнить, ни где мы с ним уже встречались, ни кто он такой. Поскольку и он смотрел на меня с таким же выражением лица, я отважился обратиться к нему с вопросом. И тогда оказалось что наши с ним дороги когда-то пересеклись в мастерской Ринверси. Он был художник и звали его Зенгаль.
Между кроликом на вертеле и сыром этот разговорчивый человек рассказал мне, как умер метр Ринверси, которого на улице ударил кинжалом один молодой человек за то, что старый мастер отказался отдать ему руку племянницы. Влюбленного повесили, а прекрасная Николозия, моя Элеуса, удалилась в монастырь, расположенный на одном из островов, где, согласно с последними новостями, она молится и по сей день. Это прошлое сильно меня взволновало, хотя я ничем не выдал себя перед своей супругой, тем более, что Зенгаль рассказал мне и нечто другое. Узнав, что нам пришлось бежать из Праги, он сообщил мне по секрету, запивая свои слова крепким пивом, что принадлежит к кружку, где занимаются каббалой и алхимией под знаком «Monas hieroglyphica» англичанина Джона Ди. Я слышал об этом произведении и о его авторе, которого император Рудольф принимал несколько лет тому назад. И тогда я признался Зенгалю, что мы ищем доктора Кунрата, с которым желали бы встретиться. Он сообщил мне, что последний находится в Касселе у одного из своих друзей, некоего Адама Газельмайера.
– Отправляйтесь туда поскорее, – посоветовал мне он под конец нашей беседы. – Там сейчас происходят весьма значительные события, и вам полезно будет познакомиться с ними, вы об этом не пожалеете.
И не успел я спросить, что он имеет в виду, как мой собеседник быстро поднялся и пошел седлать свою лошадь, оставив мне расплачиваться за обед.
Переночевав в гостинице, мы снова сели в карету и за день добрались до Касселя. Мои дети нисколько не радовались этим переездам, тем более, что шел дождь, но моя жена проявляла то ангельское терпение, на которое способны лишь матери в ответ на капризы своего потомства. Жилище упомянутого Адама Газельмайера оказалось крепкой постройкой, стоящей в окружении складских помещений. Это был богатый купец, торговавший зерном. Я оставил Теодору в гостинице и явился к Газельмайеру один, сославшись на рекомендацию Зенгаля. Хозяин дома сначала встретил меня подозрительно, но когда я объяснил ему, откуда я пришел, он пригласил меня в свой личный кабинет, усадил там в самое глубокое кресло и предложил мне понюшку табаку. После всего этого он сообщил мне, что доктор Кунрат уехал в Марбург.
В течение нескольких часов я рассказывал Газельмайеру о том, как мы жили при императоре Рудольфе. Он был искренне огорчен, узнав, какая судьба постигла нас после его отречения, потом поведал мне, как рыскали вокруг него иезуиты, всячески стремясь ему навредить, в то время как он считал себя добрым христианином Евангелической церкви, что этим господам, по-видимому, не нравилось. В koh-i. це нашей беседы он вручил мне рукопись под названием «Fama Fraternitatis» , доставшуюся ему тогда, когда он был секретарем эрцгерцога Максимилиана в Тироле в 1610 году, рукопись, в тексте которой я прочитал слова «всеобщая реформация всего мира», «высокодостохвальное братство Креста и Розы» и впервые тогда узнал имя таинственного Розенкрейца, «человека озаренного», создателя вышеупомянутого братства.
Пока я в глубокой растерянности всматривался в этот документ, во многом отвечавший на мои самые сокровенные мысли, Газельмайер растолковал мне, что, хотя этот Розенкрейц, по-видимому, лицо мифическое и никогда не существовал в действительности, именно он дал толчок обновлению алхимической философии, тесно связанной с медициной, обращенной к числам, геометрии и изготовлению механических чудес. Это был, конечно же, научный прогресс, но прежде всего духовное озарение, которое должно снизойти на мир.
– Возьмите, – сказал он мне, пребывая в величайшем возбуждении. – Я даю вам эту копию, которую сам изготовил. Прочитайте и передайте тем, кого вы сочтете достойным.
Мы выпили еще несколько пинт пива, после чего я возвратился в гостиницу, где ожидала меня Теодора, беспокоясь, что меня еще нет в такой поздний час.
Весь следующий день я читал рукопись. Если верить ей, то существовало общество, объединявшее мыслящих людей всего мира, так или иначе затронутых Реформацией. Им были предписаны определенные правила поведения, и мне показалось, когда я их прочитал, что они меня вполне удовлетворяют. Был ли я наивен? Если в течение длительного времени дух готовится принять откровение, а потом оно ему дается, разве может он его отбросить? Мои беседы с Мелеком в Стамбуле, с Таддеушем фон Гашеком и Маттео Джильдо, а в особенности с раввином Левом, подготовили меня к новым идеям, к осознанию неизбежности возникновения тесной связи между дисциплинами, раньше совершенно независимыми, такими, как астрономия Тихо Браге, алхимия Сендивогиуса, каббала Пико делла Мирандолы или Кунрата, неоплатонизм Марсиле Фичино, архитектура Альберта. В этот вечер я опять постучал в дверь дома Газельмайера.
Торговец зерном находился в своем личном кабинете и беседовал с двумя людьми, которым он меня представил. Я сразу же понял, что эта двое – последователи Кальвина. Когда они узнали, что я бежал из Праги, они начали поносить нового императора Матьяша, упрекая его в том, что он подкуплен папой, и за то, что он перенес столицу империи в Вену. Согласно полученным ими сведениям протестантские храмы Богемии подвергались систематическому разрушению. Что касается евреев, то их или изгоняли из городов, или поселяли в гетто, откуда им запрещалось выходить даже в поисках работы или какой-нибудь помощи. Была развязана разнузданная кампания клеветы на все живые проблески человеческой мысли, утверждалось, что алхимия и астрономия – это выдумки дьявола, что гуманизм, исходящий от Платона, приводит к варварству и, наконец, что только власть святой римской церкви может спасти души от вечного проклятия. Рудольфа Второго, предоставившего свободу вероисповедания в своих «Грамотах Величества» теперь изображали только как сумасшедшего.
Я тогда узнал от этих двух дворян, что силы сопротивления собираются под знаменами Фридриха, молодого; пфальцграфа, возглавившего союз протестантских князей Европы и недавно обручившегося с Елизаветой, дочерью английского короля Иакова Первого. Этот брак должен был укрепить политическое объединение главных государств, противостоящих Риму. И разве можно было объяснить простой случайностью то, что этот же Иаков Первый чуть не стал жертвой покушения папистов, что король Генрих Французский совсем недавно убит и что Генрих, принц Уэльский, сторонник Реформации, умер от очень странной болезни?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13