А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


— А это — сок. Ну, конечно! Теперь я узнаю его и по запаху, и на ощупь. Мне ли не знать этот запах!
— Весна! — воскликнула Блоссом. — Значит, мы сможем вернуться!
Счастье заразительно, а влюбленная молодость счастлива независимо ни от чего, и Орвиллу вспомнились строчки, которые он тут же пропел:
Весна, волшебница Весна! Опять везде царит она — И все торопится, цветет, Кружится в танце хоровод, Уж холода не обжигают, И птички песни распевают: Куку, фью-фью и чикчирик!
— Какие славные стихи! — сказала Блоссом, хватая и крепко стискивая его руку.
— Чушь какая! — прыснул Бадди. — Куку, фью-фью и чикчирик!
И все трое весело расхохотались. Казалось, над ними снова уже засияло солнце, и стоило кому-то из них повторить дурацкий припев старой песенки, которую распевали в дедовские времена, как они опять принимались хохотать.
В двух тысячах футов у них над головой оживающая земля нежилась в лучах яркого солнца, которое и правда перешагнуло заветный порог — день весеннего равноденствия миновал. Последние клочья снега еще не растаяли на каменистых склонах, а Растения уже развернули листья, подставляя их свету и теплу, и без лишней суеты принялись за дело — зажили прежней жизнью, такой полнокровной, как будто только вчера еще был октябрь.
Если не считать щелчков, которые, раскрываясь, издавали листья (Растения управились с этим в течение дня), весна пришла бесшумно. Птиц не было, а значит, некому было щебетать и чирикать.
Голодный зов листьев отозвался в иссушенных черенках и стеблях, переживших морозную северную зиму, его услышали корни, и оттуда, из недр, бурлящий питательный сок хлынул наверх по мириадам тончайших капилляров. Даже там, где эти кровеносные сосуды были уничтожены вторжением людей, сок продолжал струиться и разливаться по ветвям, выстилавшим стенки корней изнутри. По мере того как наполнялись артерии пробуждающегося Растения, струйки сока сливались в ручейки, а те постепенно превращались в небольшие потоки, заливавшие корни до самой глубины, — начиналось что-то вроде половодья. Там, где сохранилась нетронутой сетка капилляров, они втягивали влагу, проникавшую в корень, и она бежала по ним, как по трубам, но там, где паутина была порвана, сок, как вода в реке, все прибывал и разливался по корням, как талый снег по водостокам в внезапную мартовскую оттепель.
Теперь клубни плодов, годами набиравшие силу, окончательно созревали и обретали, подобно земным плодам, осеннюю роскошь. Их воздушная сердцевина, напоследок напоенная свежестью, влившейся сверху, уплотнилась и стала похожа на взбитые белки.
В обоих полушариях Растения доживали свой долгий срок, их сезон подходил к концу. То тут, то там, на определенном расстоянии друг от друга с весеннего неба на зеленеющую землю опускались сверкающие сфероиды, такие огромные, что, приземляясь, каждый подминал своим колоссальным брюхом несколько Растений. Если взглянуть на эту картину издалека, то пейзаж напоминал заросшую клевером клумбу, по которой разбросаны серые баскетбольные мячи.
Эти мячи сначала часами грелись на солнце, потом из сотен мелких скважин в основании корпуса выбрасывали тонкие разведочные щупальца, каждое из которых тянулось к ближайшему Растению и аккуратными, мелкими и точными движениями ввинчивалось в древесину ствола, а затем проникало в полость находившегося под ним корня. После того, как было высверлено достаточное отверстие, ресничка щупальца вновь убиралась внутрь серого баскетбольного мяча.
Приближался срок жатвы.
Нейл трижды обошел круг из веревки, в котором замышлял подстроить ловушку Бадди. Он уже начал с тоской замечать, что попался в собственные сети, хотя уразуметь, как же это случилось, не мог. Но вот, как он и опасался, послышался голос Бадди. Он возвращался оттуда, куда ушел, и с ним возвращались Орвилл и Блоссом. Они все громко смеялись! Над ним, что ли? Надо было бы спрятаться, да некуда. К тому же он вовсе не хотел прятаться от Блоссом. Пришлось обнаружить себя.
— Эй, там! Смех прекратился.
— Что ты делаешь здесь? — спросил Бадди.
— Понимаешь, эээ… Вот эта веревка, как-то… Нет, это тоже не та, — чем больше он говорил, тем больше путался, и Бадди начинал терять терпение.
— Да ладно, наплевать. Пошли. Я нашел Блоссом. И Орвилла тоже. Теперь надо собрать остальных. Весна пришла. Заметил слизь?.. Э, а это что? — он добрался до того места, где конец его веревки был привязан к ее середине. — Постой, это же не тот перекресток, где мы с тобой разошлись. Если бы я хоть раз прошел по такому узкому месту, то непременно запомнил бы его.
Нейл не знал, куда деваться. Он бы с радостью долбанул своего слишком шустрого братца по башке, это желание его прямо-таки распирало. А заодно пристрелил бы Орвилла, просто взял бы да и вышиб ему мозги, и дело с концом. Но при Блоссом это было бы как-то нехорошо, он чувствовал, что она может его не понять. И потом, если ты заблудился, то самое главное — невредимым вернуться домой. А уж когда ты окажешься дома, в безопасности, вещи встанут на свои места и не будет такой путаницы в голове, как теперь, когда и дороги-то назад не найти.
Бадди, Орвилл и Блоссом о чем-то пошептались между собой, и Бадди спросил:
— Слушай, Нейл, а ты не?..
— Нет! Я вообще не знаю, как… ну, как это так получилось! Я тут ни при чем!
— Ну ты и дубина! — Бадди опять расхохотался. — Знаешь, наверное, если бы тебе понадобилось отпилить сук, то, клянусь, ты бы сел на него не с той стороны. Ты же завязал мою веревку кольцом, так ведь?
— Нет, Бадди, видит Бог — нет! Я же говорю, я сам не знаю, как…
— И ты, конечно, забыл притащить свою веревку, чтобы самому выбраться отсюда. Ох,
Нейл, как это у тебя всегда получается? За что бы ты ни брался! Орвилл и Блоссом тоже не удержались от смеха.
— Ох, Нейл! — восклицала Блоссом. — Ох, Нейл!
Ему стало легче оттого, что он услышал, как она зовет его по имени, так весело и так непринужденно. Он расслабился и тоже принялся смеяться вместе со всеми. Слава Богу — шутка пришлась кстати, он выкрутился!
Удивительно, но Бадди и Орвилл вроде не собирались с ним скандалить. Понимали, наверное, что им же хуже будет!
— Все-таки надо бы поискать верную дорогу да выбраться отсюда, — со вздохом сказал Орвилл, когда они всласть насмеялись. — Нейл, может быть, ты поведешь нас?
— Нет, — ответил тот, снова мрачнея и на всякий случай проверяя, на месте ли кобура с пистолетом. — Хотя я и главный, но пойду замыкающим.
Час спустя они уткнулись в тупик и поняли, что заблудились окончательно.
Если им попадались полости, затянутые сетью капилляров, то разорвать их как прежде, одним движением руки, уже не удавалось. Наполненные соком сосуды раздулись и стали упругими. Проползти по тесным коридорам, таким образом, стало не легче, чем пройти сквозь игольное ушко, поэтому им не оставалось ничего иного, как не сходить с тропы, уже однажды пройденной. Спасибо Андерсону за его ежедневные вылазки, ибо таких троп оказалось довольно много. Даже слишком много.
Орвилл подвел итог их блужданиям:
— Таким путем мы опять попадем в подвал, мои дорогие. А чтобы подняться на первый этаж, придется пересесть в другой лифт.
— Что ты сказал? — неожиданно рявкнул Нейл.
— Я сказал…
— Да я все слышал! Я запрещаю так выражаться, ясно? Не забывай, кто тут начальник, усек?
— О чем ты, Нейл? Как выражаться? — в недоумении спросила Блоссом.
— Не сметь говорить «мои дорогие»! — буквально завизжал Нейл. Он был из той породы людей, которые начинают орать, едва только сложится подходящая обстановка. Он не был отягощен воспитанием, и где-то у самой поверхности его нехитрого существа билась первобытная стихия, ежеминутно готовая вырваться наружу.
Глава 14
НАВЕРХ
Тишина, месяцами царившая в подземелье, была нарушена журчанием сока. Этот звук напоминал плеск талой воды, ручьями стекавшей в городские водостоки из-под еще громоздящихся снежных сугробов.
Пока они отдыхали, никто не произнес ни слова из опасения, как бы какое-нибудь замечание, даже самое безобидное, не вывело Нейла из равновесия и не спровоцировало новый истерический взрыв. У них, естественно, хватало ума не упоминать в разговорах ни Андерсона, ни Элис, но в голове не укладывалось, с чего бы это Нейл вдруг вскинулся, когда Бадди вслух забеспокоился о жене и сыне. В ответ он услышал от Нейла обвинения в эгоизме и сексуальной озабоченности. Когда же Орвилл заговорил об их собственном нелегком положении и стал строить предположения о том, каковы их шансы выбраться наверх (на словах он, кстати, был куда оптимистичнее, чем в душе), Нейл почему-то истолковал его соображения как выпад лично против него. Теперь они помалкивали, что было благоразумнее всего. Впрочем, и тишину Нейл был не в состоянии долго выносить: несколько минут — и он опять принимался ныть.
— Если бы у нас был фонарь, мы бы так не мучились. А то вдруг вспоминал излюбленные формулировки отца и примеривал их на себя.
— Ну почему я должен думать за всех? Кто мне объяснит?
Потом он начал насвистывать свои любимые мелодии: польку-бабочку, «Долину РедРивер» или «Ослиную серенаду» (тут он аккомпанировал сам себе, оглушительно хлопая по надутым щекам). Еще он обожал музыкальную тему из фильма «Исход». Погрузившись в музицирование, он уже не прерывался ни на минуту, пока они отдыхали. И все бы ничего, но, к сожалению, он не мог вывести больше восьми тактов ни одной из мелодий.
Хуже всех было Бадди. Блоссом и Орвилл были хотя бы вместе. В темноте, пока Нейл, как усердная обезьяна, продолжал мурыжить свои мотивчики, они могли сидеть, взявшись за руки и даже потихоньку целоваться.
Здесь не было ни севера, ни юга, ни запада, ни востока — были только верх и низ. Им нечем было измерять расстояния, никакие меры длины тут не годились — можно было лишь приблизительно прикинуть температуру воздуха и так же приблизительно вычислить глубину. Время узнавали единственным способом — степенью физической усталости, когда в изнеможении падали, не в силах более что-либо делать.
Невозможно было разобраться, где они находятся — у края лабиринта или в самой его середине. Поднимаясь по коридорам, превратившимся теперь в каналы, на сотни и даже тысячи футов, они опять и опять оказывались в новом тупике. А ведь нужно было найти не просто какой-то путь наверх, а тот единственный, который вывел бы их на поверхность. Убедить в этом Нейла было чрезвычайно трудно. Блоссом, казалось, уже убедила его, но стоило Орвиллу снова коснуться этого вопроса, как спор разгорелся с новой силой.
Они насквозь промокли от пота и сока, который постепенно затапливал проходы, и даже там, где уклон был не очень крутой, им уже было по щиколотку. После нескольких часов непрерывного подъема они выбрались на глубину, где жара была не такая сумасшедшая (там, откуда они поднялись, парило, как в сауне) и воздух был не такой тяжелый, снова стало легче дышать. Орвилл рассчитал, что если температура воздуха упала до семидесяти пяти градусов , то до поверхности оставалось что-то около полутора тысяч футов. При обычных обстоятельствах по знакомому маршруту они могли бы преодолеть этот путь чуть больше чем за три часа. Теперь же на это могло уйти несколько дней.
Орвилл надеялся, что по мере продвижения наверх поток будет ослабевать, но нет — дела шли все хуже и хуже. И откуда он только брался? Орвилл уже давно раздумывал над тем, каким образом происходит у Растений водообмен. Размышлял он об этом и теперь.
Двигаться по веткам становилось все труднее — уже невозможно было подтягиваться, просто хватаясь за них руками, приходилось каждый раз сгибать руку наподобие крюка, и только продев этот крюк в деревянное стремя, удавалось кое-как удержаться. Оглянуться назад и помочь следующему за вами человеку вы никак не могли, поскольку должны были уцепиться за ветку одновременно двумя скрюченными руками.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28