А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Целые груды "красоты". И
словно продавец, привязывающий ценники к товарам, он мысленно примерял
свое любимое слово ко всем разложенным здесь вещам, и отступив на пару
шагов - взглянуть, как оно "подойдет". _Красиво_ ли это?
Нет. На прилавках за толстыми стеклами лежали жалкие безделушки,
столь же тусклые и невыразительные как обстановка его комнаты.
И снова мечети: Султан Ахмет, Бейазит, Сехазад, Йени Камьи, Лалели
Камьи. Витрувиева троица - "удобство, надежность, радость" - стала
совершенно недостижимой. Не было даже ощущения грандиозности, исчезло
почтение перед массивными колоннами и высокими сводами. Куда бы он ни
шел, он не мог выбраться из своей комнаты.
Потом древние стены, у которых несколько месяцев назад он ощутил
соприкосновение с прошлым - в том месте, где воины Махмеда Второго
когда-то проломили стену. Сложенные пятерками гранитные ядра лежали на
траве, они напоминали о красном воздушном шарике.
Эйуп был последней надеждой. Между тем ранняя обманчивая весна
достигла своего апогея, и февральское солнце ослепительно сияло на
бесчисленных гранях белого камня, устилающего крутой склон холма. Среди
могил кое-где паслись овцы. Мраморные столбики, увенчанные изображением
чалмы, косо торчали из земли среди стройных кипарисов или были свалены в
беспорядочные кучки. Ни стен, ни потолков, лишь едва заметные дорожки.
Вот она, абстрактная архитектура! Ему казалось, что все это копилось
здесь столетиями только для того, чтобы подтвердить его теорию.
И произошла чудесная перемена. Его глаза и мысли ожили. Идеи и
воспринимаемые образы слились. Косые лучи заката едва касались
сваленного в кучу мрамора - так парикмахер добавляет последние штрихи к
сложной прическе. Была ли тут красота? Несомненно. И в изобилии.
Он вернулся на следующий день с камерой, которая пролежала два
месяца в мастерской (для большей уверенности он даже попросил мастера,
чтобы тот сам зарядил фотоаппарат). Каждая композиция была продумана с
математической точностью. Порой ему приходилось припадать к земле или
взбираться на надгробья, чтобы найти нужный угол. И каждая выдержка

- 16 -
определялась по экспонометру. Тем не менее двадцать кадров удалось
заснять менее чем за два часа.
Он зашел в маленькое кафе на вершине холма. Путеводитель
почтительно сообщал, что это кафе имел обыкновение посещать великий Пьер
Лоти. Летними вечерами он выпивал здесь чашку чаю, созерцая окрестные
холмы и побережье Золотого Рога. Память о великом человеке была
увековечена многочисленными картинами и сувенирами. Лоти в красной феске
и с огромными усами взирал на посетителей со всех стен. Во время второй
мировой войны Лоти остался в Стамбуле, приняв сторону своего друга
турецкого султана против родной Франции.
Кроме официантки, одетой в костюм наложницы, в кафе никого не было.
Он сидел на любимом стуле Пьера Лоти и чувствовал себя как дома. Это
было чудесно.
Заказав чаю, он открыл блокнот и стал писать.
* * *
Подобно больному, который впервые встал после долгой и тяжелой
болезни, он ощущал не только радость выздоровления, но и сильное
головокружение, словно, только поднявшись на ноги, уже оказался на
весьма опасной высоте. Особенно остро он почувствовал это, когда,
пытаясь набросать ответ на статью Робертсона, был вынужден вернуться к
своей собственной книге и поразился тому, что обнаружил. Там оказались
целые главы, которые ради их глубокого смысла следовало бы изобразить
идеограммами или написать футарком *.
-----------------------------------------------------------------------
* Рунический алфавит.
-----------------------------------------------------------------------
Однако в конце концов все неизбежно сводилось к одному заключению:
эта книга - как и любая другая - была бесполезной, и не потому, что
теория ошибочна, но именно потому, что она, может быть, верна.
Есть мир суждений и мир фактов. И книга существовала в рамках
первого, если не принимать во внимание тривиальный факт ее
вещественности. Книга представляла собой лишь критику и систематизацию
суждений, и если бы разработанная им система была совершенной, она
оказалась бы в состоянии определить свои границы и судить об истинности
своих законов. Но возможно ли это? Разве вся система не является столь
же произвольной конструкцией, как какая-нибудь пирамида? Что,
собственно, такое эта система? Вереница слов, более или менее приятных
звуков, условно принятых для обозначения определенных объектов в мире
фактов. Какая же волшебная сила позволяет проверить соответствие фактов
словам? Да одно лишь произвольное утверждение!
Тут явно не хватало ясности. Она пришла внезапно, и, чтобы
зафиксировать в своем сознании открывшуюся истину, он попытался отразить
ее в своем письме, адресованном редакции "Арт Ньюс":

Уважаемые господа!
Я пишу Вам по поводу статьи Ф. Р. Робертсона о моей книге, хотя то
немногое, что мне хотелось бы сообщить, столь же мало относится к
изысканиям мистера Робертсона, сколь последние - к "Homo Arbitrans".

- 17 -
Как продемонстрировали Гегель в математике, Витгенштейн в
философии, а также Дюшан, Кэйдж и Эшбери в своих областях, конечное
утверждение любой системы есть ее саморазоблачение, демонстрация того
трюка, с помощью которого удалось достичь столь значительных
результатов. Отнюдь не с помощью магии (как известно всем магам). Все
дело в готовности аудитории быть обманутой, и эта готовность лежит в
основе общественного соглашения.
Любая система, включая мою и мистера Робертсона, есть система более
или менее интересной лжи, и если кто-то пытается ее разоблачить, он
должен начинать с самого начала - с подозрительной фразы на титульном
листе: "Homo Arbitrans" Джона Бенедикта Харриса.
Теперь я хочу спросить у мистера Робертсона: что может быть более
невероятным, более гипотетичным, более произвольным?

Он послал письмо без подписи.

V

Фотографии обещали сделать к понедельнику, и в понедельник утром,
прежде чем оттаяли заиндевевшие окна, он уже был в ателье. Ему не
терпелось увидеть свои фотографии Эйупа - так же как когда-то хотелось
увидеть в печати свои эссе и статьи. Как будто эти предметы, фотографии
и напечатанные слова, спасали его на некоторое время от изгнания в "мир
суждений". Они словно говорили: "Посмотри, мы здесь, у тебя в руках. Мы
реальны, значит, и ты тоже".
Старик немец за конторкой поднял печальные глаза.
- Ах, мистер Харрис! Ваши фотографии еще не готовы. Приходите,
пожалуйста в двенадцать часов.
Он гулял по побережью Золотого Рога, в той его части, которая
представляет собой собрание архитектурных пародий. В Консульстве почту
еще только ожидали. Десять тридцать.
Пудинг в кондитерской лавке. Две лиры. Сигарета. Еще пародии:
забрызганная грязью кариатида, египетский саркофаг, греческий храм,
который словно по волшебству некой Цирцеи обернулся мясной лавкой.
Одиннадцать.
В книжном магазине все тот же набор книг.
Одиннадцать тридцать. Теперь-то фотографии должны быть готовы.
- Ах, это вы, мистер Харрис? Очень хорошо.
Улыбаясь в радостном предвкушении, он открыл конверт и достал
тонкую пачку покоробившихся снимков.
Нет.
- Боюсь, что это не мои. - Он вернул фотографии, не желая больше к
ним прикасаться.
- Что?
- Это не мои снимки. Вы ошиблись.
Старик надел очки с захватанными стеклами и стал перебирать
фотографии. Он скосил глаза на конверт.
- Вы мистер Харрис?
- Да, это мое имя на конверте. Конверт в порядке, но снимки не те.
- Здесь не может быть ошибки.
- Это совсем другие фотографии. Какой-то семейный пикник, вы же
видите.
- Я сам вынимал пленку из вашего аппарата. Вы помните, мистер
Харрис?

- 18 -
Он терпеть не мог подобных сцен. Может, лучше уйти отсюда и забыть
про фотографии?
- Да, я помню. Но похоже, вы перепутали кассеты. Я не делал этих
снимков. Я фотографировал на кладбище в Эйупе. Не припоминаете?
Старик нахмурился и стал внимательно рассматривать фотографии - так
официант, чья честность оказалась под вопросом, с удвоенным вниманием
просматривает счет. Наконец он издал торжествующий гортанный возглас и
положил на конторку один из снимков.
- Кто это, мистер Харрис?
Это был мальчик.
- Кто? Я... я не знаю его имени.
Старик рассмеялся, театрально закатив глаза, словно призывая небо в
свидетели.
- Это вы, мистер Харрис! Это вы!
Джон склонился над конторкой. Его пальцы отказывались прикасаться к
фотографии. Мальчик был на руках у человека, который как будто
высматривал насекомых в коротко остриженной голове ребенка. Детали
невозможно было различить. Вероятно, объектив по ошибке установили на
"бесконечность".
Чье же это лицо? Такие же усы, полумесяцы под глазами, волосы,
падавшие на лоб... Но наклон головы и нечеткость изображения еще
оставляли место сомнению.
- Двадцать четыре лиры, пожалуйста, мистер Харрис.
- Да, конечно. - Он достал из бумажника пятидесятилировую банкноту.
Старик стал рыться в дамском кошельке в поисках сдачи.
- Благодарю вас, мистер Харрис.
- Да, я... сожалею.
Старик протянул ему конверт со снимками.
Он сунул конверт в карман пиджака.
- Это была моя ошибка.
- До свидания.
- Да. До свидания.
Некоторое время он стоял на улице, у всех на виду. В любой момент
кто-нибудь из _них_ мог подойти к нему, положить руку на плечо или
дернуть за штанину. Здесь нельзя было рассматривать снимки. Он зашел в
кондитерскую и разложил их в четыре ряда на мраморном столике.
Двадцать фотографий. Самый обычный пикник.
Из этих двадцати три оказались совсем темными, их вообще не стоило
печатать. На трех других были запечатлены острова или сильно изрезанная
береговая линия. Обширные пространства белого неба и сияющей воды, а
между ними - длинные темные полосы земли с крошечными прямоугольниками
домов. Еще один снимок представлял собой вид какой-то улицы, проходившей
по склону холма; деревянные дома и заснеженные сады.
На остальных тринадцати снимках были какие-то люди и группы людей,
смотревших в объектив. Крупная женщина в черном платье и с почерневшими
зубами щурилась от солнца, на одном снимке стоя возле сосны, на другом -
сидя в неудобной позе на камне. Смуглый лысый старик с большими усами,
очевидно не брившийся несколько дней. Затем он же вместе с крупной
женщиной - очень нечеткий снимок. Три маленькие девочки возле женщины
средних лет, взиравшей на них с довольным видом собственника. Те же три
девочки вокруг старика, который, похоже, не обращал на них никакого
внимания. Группа из пяти человек с тенью того, кто их фотографировал.
И та _женщина_. Морщинистое бледное лицо, превращенное ярким
дневным светом в гладкую белую маску.

- 19 -
Мальчик прижался к женщине. Они сидели на одеяле. Небольшие волны
набегали на галечный берег.
Потом опять они же вместе со старухой и тремя маленькими девочками.
Сходство двух женщин, несомненно, свидетельствовало об их родстве.
Человек, похожий на Джона, оказался лишь на трех снимках. На одном
- он держал на руках мальчика; на другом - обнимал одной рукой женщину
за плечи, в то время как мальчик с хмурым видом стоял перед ними; и на
третьем - в группе из тринадцати человек, уже встречавшихся на
предыдущих снимках.
1 2 3 4 5 6