А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


Действуя почти автоматически, затолкал под куст вещмешок, зачем-то поправил, аккуратно уложил лямки. Прислонил к мешку саперную лопатку. Следовало предусмотреть все, и самое худшее - в первую очередь. Стоя на коленках, продолжая наблюдать, в легком ознобе, с замедленной тщательностью плотно завернул в полиэтиленовый пакет военный билет, конверт с фотографией дочки и цветными каракулями, комсомольский билет. Утолкал сверток за голенище - пусть шмонает, гад, хрен найдет. Один запасной магазин сунул за пазуху - продрало холодом. Из другого вздрагивающими пальцами наковырял дюжину патронов, сложил в боковые карманы. Два магазина он расстреляет, а остальное, если - не дай бог - ТОТ, может, и не нашарит, хоть эти пули в ребят не полетят...
А вдруг это опять не ТОТ? Мелькнула спасительная желанная мысль. А какого дьявола прятаться? ТОТ это, ТОТ. Постников уже хотел, чтобы именно ТОТ, чтобы все кончилось поскорее...
Зубчатая тень леса проползла половину пути до острова и потекла быстрей. Постников подумал, что может её не догнать, и, пригибаясь, встал, чувствуя гнусное подрагивание в ногах. "Отсидел. Просто отсидел и устал", мысленно пояснил себе. И левой рукой придавил поплотнее пилотку. И поел по-журавлиному, высоко поднимая легкие ноги. И ощутил всего себя таким же легким, пустым, полым внутри, словно махом выдернули из тела все внутренности. Осталось одно сердце, летающее в пустоте - прыгающий вверх-вниз резиновый мячик. И когда падало вниз, все внутри цепенело, а когда отскакивало вверх, в горло, Постников делал выдох и с ним ещё шаг, наваливаясь грудью на автомат, словно не он, а тот нес его.
Шел, и жесткая пригнутая трава обтекала колени. Он ставил ногу на ровную ступню меж круглых кочек, из-под сапога пузырилась мутная влага, и теплый торфяной запах поднимался к лицу. Потом появились лужицы, чуть далее между кочек стояла неподвижная сплошная вода, на которой плавали сизые поломанные пленки.
Он сделал шагов сорок. Вода шумно плеснула, плеск оглушил его, и Постников побежал, нажимая спуск, неся на конце ствола длинное пламя. Автомат повело вверх, пули хлестнули по тощим вершинкам берез. Он отпустил спусковой крючок, и почти тотчас из низеньких кустиков выплеснулся маленький дым, а над головой будто с треском рванули длинную полосу прочной ткани, и этот звук разрываемой тряпки пролетел во всю длину полотнища за лес. Постников кинулся в сторону и, падая, успел заметить два фонтана грязи впереди и правее.
Под животом оказалась кочка. Постников боком сполз в тепловатую воду, локти тонули в рыхлом торфе. Мысленно прикинул - две очереди. Первая, вроде, чуть длиннее. Итого - пять патронов. Значит, у ТОГО осталось ещё пятнадцать. От силы шестнадцать. Хорошо, что вышкарю всего двадцать патронов положено, а не шестьдесят, как часовым у каких-нибудь складов.
Сбоку в отдалении затрещали автоматы. Войско вступило в бой.
Постников подобрался, выпрыгнул, как на пружинах, втопил приклад под погон, пошел ровным шагом, как на тактических учениях, посылая короткие очереди по кустам. Видел взлетающие комья земли, встряхивающиеся деревца, с которых падали листья. Шел, пока не кончились патроны.
Лег аккуратно на бок, перезарядил, слив воду из запасного магазина. Сбоку по-прежнему длинными очередями садило войско. Вечерний сырой воздух скрежетал и рвался по всем швам. Вот черти, истратят боезапас раньше времени!
Подскочил Постников. Оставалось всего метров шестьдесят. Рванул зигзагом, забирая влево. И увидел, как зубчатая тень стремительно накрывает остров, только кроны ярче вспыхнули в настильных прямых лучах. Боковой огонь прекратился, и Постников услышал одиночные - один, другой, третий. Метнулся в другую сторону, склонившись, распластываясь по кочкам.
Тресь - выстрел.
Тресь - ещё выстрел.
Приподнялся, дал на бегу несколько очередей, свалился животом в бурое торфяное месиво, чувствуя - гимнастерка липнет к прямой спине. Замер, прислушиваясь. Наблюдал, как испаряются брызги с раскаленного металла ствола.
Тихо. Никто не стреляет.
- Ничего, - сухими губами беззвучно шептал Постников, - я полежу, поотдыхаю... Водичка, хоть и вонючая, да теплая. Мне хорошо... А тебе плохо... Жди, пока встану... А я торопиться не буду... Попсихуй... Устанешь пялиться на мушку, круги в глазах пойдут, тут я и поднимусь...
Он опять бежал, выбрасывая сапогами широкие веера брызг. Тишина. И от этого сделалось страшно, жарко и муторно. Постников понял: ТОТ подпускает, хочет бить наверняка, наповал. И надо упасть, спрятаться.
Но он бежал, как заведенный, расплескивая стоялую воду, - грязные капли стекали по лицу, - и не мог остановиться.
Ударил сдвоенный выстрел - та-тах!
От крепкого кованого пинка по ноге Постникова развернуло. Теряя опору, опрокидываясь навзничь, успел заметить, как опадает впереди взметенная вода и бурые клочья торфа.
"Вот и все. В самую кость".
Нога сразу занемела, тупо, приглушенно саднила. Постников боялся поглядеть, ожидая увидеть разбитую коленную чашечку - перламутровые осколки в розовой кровавой пене. Но увидел только мокрую штанину, а под ней запоздало ощутил горячий подрагивающий ручеек. Уловил пальцем на материи крохотную дырку, втиснул палец, потрогал осторожно. Рядом с чашечкой на суставе почувствовал вывороченную скользкую мякоть. Подступила дурнота. Пошевелил ногой - боли особенной нет. Сообразил: рикошетом от воды, через кочки скользом. Повезло, распроязви... Или мушка завышена, или целиться не умеет.
Полез в карман за перевязочным пакетом. И услышал отдаленный крик: "А-а-а!" И выстрелы. Приподнялся.
Тукташев бежал, вскидывая ногами брызги, подскакивая на кочках и размахивая автоматом. Орал:
- Стой, своличь!
Вскинул АКМ. Повел от груди.
Пуля пропела над самой головой Постникова. Он ткнулся лицом в кочку. Совсем рядом в кустах на островке коротко огрызнулся автомат. Ефрейтор увидел, как Тукташева повело в бок, как он заваливается в высокую болотную траву.
- А-а, сука гребаная! - Постников замедленно поднимался, полосуя очередями близкие заросли. На ходу, не глядя, почти мгновенно сменил магазин. Неистово матерясь, хлестал перед собой огнем.
Неполный рожок почти сразу иссяк. Вламываясь в кусты, увидел ТОГО узкую спину убегающего человека. Последний магазин хлопал по животу под "хэбушкой". Пуговица не расстегивалась, рванул - отлетела. Понял, что все, кончено, финиш. Пошел не спеша, припадая на левую ногу. Спокойно вставил магазин, оттянул согнутым большим пальцем затвор, отпустил - лязгнула сталь.
ТОТ отбежал совсем немного, упал, споткнувшись. Встал. Оглянулся. Поднял на вытянутых руках автомат, закричал срывающимся петушиным голосом:
- Не стреляй, командир! Сдаюсь! Не стреляй!
И далеко отбросил оружие.
Перепуганный маленький человечек в черной, изрядно повыгоревшей на солнце одежде заключенного. Постников хромал к нему, держа автомат у пояса. Головка яйцом, жесткий короткий ежик, прижатые тонкие уши. Шея тощая, длинная, с прыгающим кадыком. Наконец его он увидел лицо.
- Не стреляй, командир!
Слюна летела изо рта, где вместо передних зубов - черный провал и только с боков бурые прочифиренные клыки-обломки.
Постников замедленно надвигался, отстраненно фиксируя в сознании черты лица дергающегося в истерике человечка: щеки вжатые, перемазанные болотной грязью, щетинистые; в потеках и разводах цыплячья грудь под распахнутой зековской спецовкой - тонкие прутки ребер приподнимались, четко выступая на вдохе, и опадали над втянутым подрагивающим животом. Загнанный зверек, маленький, жалкий, неопасный. Тварь дрожащая...
А Постников подходил. Медленно, припадая на левую, разгорающуюся болью, ногу. В сапогах чавкала вода с кровью. И палец немел на спусковом крючке. Все тело ломало, будто измятое, в костях катались тяжелые шары ртути и били в суставы на каждое движение.
В легких сумерках четко белело перекошенное лицо с дырой рта. Как меха, вздувались, подымались ребра. ТОТ глядел на дуло автомата неотрывно, а Постников должен был увидеть глаза. Посмотреть прямо, а потом застрелить. Он ЕГО приговорил ещё раньше, когда Тукташева потянуло вбок, а левой рукой он что-то рисовал в воздухе. И даже ещё раньше, когда на плацу объявили о побеге, "вооруженке", и в мозгу болезненно засел обрывок фразы: "двумя ножевыми ударами в шею".
В глаза, зараза, в глаза!
Клейкий язык трудно ворочался в обметанном шероховатой слизью рту. Постников подошел уже совсем близко, слышал громкое дыхание и сдавленное горловое бульканье.
"Сейчас я посмотрю ему в глаза и убью".
Но ТОТ не отрывал глаза от автоматного дула, словно боялся пропустить последний миг, словно заговаривал, заклинал, пытался остановить в стволе острые, блестящие пули.
- В глаза, я сказал!
И ТОТ подчинился приказному тону из привычного, въевшегося до мозга костей страха, что вслед за малейшим промедлением неминуем удар - в лицо, в солнечное сплетение, в почку... Только на миг резко дернул головой, чтобы тут же снова её опустить, и не смог: прочел приговор и оцепенел.
И Постников увидел глаза - смертная тоска загнанного зверя, не ждущего пощады; ни мольбы, ни надежды, только отрешенная пустота, словно ТОТ уже умер и только ждет последнего, завершающего акта, неминуемой точки, предписанной и неизменной - положенного правилами добивания.
И Постников тоже оцепенел, хотя по-прежнему вспыхивало и толкало в груди: "Убью! Убью!" Но толкало уже расслабленно и невзаправду. Не этого хилого недоростка с мертвым лицом измученного полустарика он должен убить, а бандита, ненавистного врага, который бы не пощадил его самого, да и вообще никого.
И ТОТ уловил, почуял животным своим нюхом перемену. Выдохнул широким проемом беззубого рта, сглотнул липкий ком и смотрел уже полуосмысленно, отходя...
- Тукташев! - позвал далекий, как из детства, звонкий мальчишеский голос Понтрягина. - Тукташев!
И Постникова затрясло. "Папа умер, мама болной, да... Один брат, семь год, школа пошел... Два сестра ещё маленький, я самый болшой, да..." Он приподнял, выставил перед собой тусклый автомат - железную машину смерти.
И ТОТ понял все. Закатил угасшие глаза, брызнул истерической пеной, рванул отвороты куртки, заворачивая с плеч на спину, топыря черными куцыми крыльями, выпятил худоребрую грязную грудину, синюю от наколок, неразборчивых под грязью.
- На, падло, убивай, вэвэшшник, козлина!.. Фашист, сука гестаповская!..
"Я - фашист?.." Постников не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть. Он задыхался, внутри все будто разъединилось, разъялось и замерло, только сердце ворочалось подыхающей на отмели рыбой, пускало больно лопающиеся пузыри. "Я, значит, фашист, а ты, мразь..." Ныло, как просверленное, напухало ковырнутое пулей колено...
Выплеснулось плотное прерывистое пламя, затрясся припадочно автомат еле удержал его ефрейтор в ослабевших руках. Вздохнул, наконец, вобрал в легкие тухлый запах сгоревшего пороха.
Не так, как в кино...
ТОГО отбросило, швырнуло на кочки, на встрепанные снопики жестяной маслянистой травы. Между сомкнувшихся узких губ прорвалась широкая, во весь подбородок, темная лента крови. И узкие кровавые ручейки, только ярко-красные, почти прозрачные, сбежали в канавках меж резко обтянутых ребер. Быстро ржавела лужа под спиной. И всюду была кровь - размазана по брюху вытянутой тучи, и дальний лес облит кровью, и вся даль до самого горизонта...
Тусклая желтизна наволакивалась на полуприкрытые фаянсовые белки.
Постникова качало. Слабый, ватный, оглушенный, с охолонувшим лицом. В голове надтреснуто перезванивали, нестройно перебивали друг дружку гулкие колокола.
И словно через запотевшее увеличительное стекло, приближенно, размыто по краям, он увидел мелко переступающего на сизой коже комара - и откуда взяться?
1 2 3 4 5 6 7