А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

– Ты ее плохо знаешь, хотя вы и живете вместе. Кстати, давно вы живете вместе?
И, не дожидаясь ответа, Петко принимается болтать – ему, должно быть, давно не представлялось такого удобного случая.
– Ты вот говоришь, «стрессовое состояние»… У меня уже в печенках сидят эти слова. Врачи, психологи, вся пишущая братия – все наперебой толкуют о стрессе… А ведь в основе этого понятия лежит страх. Но просто «страх» звучит слишком примитивно, а вот «стресс»… Ужасы настоящего и будущего не ограничиваются тем, что в мире гибнет столько народу. Они имеют и другое, психологическое выражение – уцелевших сковывает страх, страх перед войной…
– Это не ново, – отвечаю я, прислушиваясь к жужжанию кофейника.
– Да, внешний фактор. Но не следует упускать из виду потенциальную опасность психического взрыва. Материал для такого взрыва все накапливается и накапливается в пространстве. С одной стороны – озлобление, с другой – страх, а когда оба эти элемента насытят планету до критической точки, будет достаточно крохотной искорки, чтобы разразилась катастрофа.
– Раз уж ты заговорил о катастрофе, придумай-ка, как ее избежать.
– Это я придумал еще в гимназии. Мы с одним дружком решили было основать всемирную тайную организацию по уничтожению поджигателей войны. Начать надо с самых злостных, а остальных припугнуть, чтобы присмирели.
– Мудрый проект, – признаю я, продолжая вслушиваться в песню кофейника, теперь уже более громкую.
– Не стану утверждать, что мудрый, но он сильно меня занимал. Вся беда в том, что этих, злостных, не перечесть. Убрать одного – на его месте окажутся двое других, насилие будет порождать насилие. Вот в чем состоит драма терроризма. Психическая зараза требует психической дезинфекции.
– Так это ведь делается: правда, вместо того чтоб устранять злостных, мы их всего-навсего разоблачаем.
– А какой эффект? Тебе не кажется, что мы слишком терпеливо возимся с этой мерзостью – полемизируем, критикуем… Когда чересчур цацкаешься с мерзавцем, невольно попадаешь в его орбиту, он как бы приручает тебя, проникает в круговорот твоих мыслей и переживаний – следовательно, добивается своего…
– Тогда надо делать вид, будто мы его не замечаем, – предлагаю я, направляясь к плитке.
– Ему доставит удовольствие слишком пристальное наше внимание, – уточняет Петко. – Надо дать ему почувствовать, что он не властен повлиять на наши намерения и действия. Вот тогда он начнет беситься. А это уже признак самораспада, самоуничтожения.
– Опять обобщения, абстракции…
– А что, по-твоему, тут может быть конкретное? – спрашивает Петко.
– Ага, значит, отвечать террором на террор ты не склонен. Тогда придумай что-нибудь другое.
– Придумал. Но ты опять скажешь: абстракция. Принцип – всегда абстракция, но тем не менее принцип решает все…
Я помешиваю ложечкой кофе. В этом занятии, кажется, больше смысла, чем в бесплодных спорах.
– Людям нужна мысль, понимаешь? – продолжает Петко. – Мысль доходчивая, убедительная. Спасительная мысль, которая полностью овладевает сознанием. Идея, владеющая миллионами людей, уподобляется грозовому разряду, превращается в ураган, изгоняющий силы мрака я очищающий пространство.
– Осталось только родить эту идею…
– Почему же, я отчетливо ее вижу. Надо только втиснуть ее огромный смысл в какую-то предельно лаконичную форму, сильную и яркую, как молния, понимаешь?
Он замолкает. Обернувшись к двери, я понимаю почему: совершенно бесшумно вошла Лиза и остановилась, удивленно глядя на гостя (в стрессовое состояние она, впрочем, не впадает).
– А, Лизавета! – произносит Петко, будто они расстались полчаса назад на трамвайной остановке.
– Ой, Петко! – отзывается она почти таким же тоном. – Оказывается, вы знакомы…
– С давних пор, – говорю я. – Никак не найду сахар…
– Да он у вас под носом, Тони! – Лиза кивает на жестяную коробку, которая и в самом деле стоит на тумбочке.
Лиза начинает хозяйничать сама.
– А тебе не кажется, – спрашивает Петко, – что мы слишком усердно обсуждаем поведение других людей, вместо того чтобы хоть немного разобраться в собственном поведении?
Он, кажется, совершенно не считается с присутствием Лизы.
– Ты это о себе?
– Да все мы этим грешим, – признает Петко. – Иной раз говоришь себе: довольно, хватит! Глядишь – и снова понесло по течению.
– Значит, есть у тебя причины возмущаться…
– Это нельзя назвать возмущением! – прерывает он меня. – Зло не изжить праздной болтовней. Мы, возмущаясь, ворошим мусор, но его гнилой дух странным образом нас опьяняет… И в пространство добавляется лишний смрад.
– Не успел порог переступить – и уже пускаешься в рассуждения! – замечает Лиза, подавая ему кофе.
– Не пускаюсь, а продолжаю их, – уточняет Петко. – Продолжаю разговор, начатый много лет назад.
Мы молча пьем кофе, курим, и я постепенно начинаю догадываться, что эти двое, наверное, не прочь остаться вдвоем.
– Я выйду на минуту.
– Никуда вы не пойдете, – возражает Лиза категорическим тоном, какого я до сих пор у нее не слышал. – Обед готов, а на улице холод.
– Если ты это делаешь из соображения такта, это совершенно ни к чему, – присоединяется к ней и Петко. – Я хочу сказать Лизавете несколько слов, но секретов у нас нет. Мы тут свои люди.
– Сперва давайте пообедаем, – говорит Лиза.
Она уходит на кухню, а мы продолжаем болтать, то есть Петко продолжает свои излияния, а я слушаю. Потом мы обедаем, потом снова пьем кофе, и наконец мой приятель вспоминает, зачем пришел.
– Я хотел спросить у тебя, Лизавета, не изменила ли ты своего решения…
– Нет.
– С той поры много воды утекло, вот я и подумал…
– Нет.
– Это я и хотел узнать. Принес тебе немного денег. Не для тебя, конечно, для ребенка…
– Если для ребенка – возьму. Не такая у меня сейчас жизнь, чтоб отказываться, – равнодушно произносит Лиза.
– Значит, не зря я все же пришел, – философски заключает Петко и встает.
– Постой, куда это ты? – останавливаю я его.
– Пойду. Мне надо успеть на поезд.
Он неловко делает два-три шага к Лизе, но она, отвернувшись к окну, разглядывает смутные очертания ореха сквозь ажурную занавеску. Петко нерешительно останавливается, затем достает из кармана голубой конверт и кладет его на тумбочку, рядом с плиткой. Дешевый, изрядно помятый конверт, очевидно, немало времени провалявшийся в его кармане…
– Что за невоспитанность! – говорю я Лизе. – Проводите хоть человека!
Она резко оборачивается. Петко тоже смотрит на меня; я не вижу его глаз за темными очками, но догадываюсь, что выражает его взгляд: «Оставь, браток, ни к чему это». Наконец Петко, растерянно потоптавшись, махнув мне рукой, открывает дверь. Лиза выходит за ним.
– Вы вот кричите, а сами ну ничего не понимаете! – говорит она мне чуть позже, возвратившись в комнату.
Глаза ее подернуты влагой. А взгляд… Так смотрит собака, которую ударили ни за что ни про что.
– Я на вас не кричал! – возражаю я, все еще злясь. – Он как-никак отец вашего ребенка.
– Не желаю я, чтобы он был отцом моего ребенка! – кричит Лиза.
– А вот вы кричите. И сами не понимаете, что говорите. Он – отец, хотите вы того или нет!
– Только физически, – отвечает Лиза, сбавляя тон.
– Дело ваше. – Я пожимаю плечами. – Насколько я могу судить, он намного порядочнее некоторых других ваших знакомых. Может, у него не все в порядке, но он не подлей, это точно.
– Конечно, не подлец, – соглашается она. – И, да будет вам известно, у него абсолютно все в порядке. Это у вас не все в порядке, а он-то вполне здоров.
– Я другое имел в виду, – бормочу я. – Я о том, что содержать семью он вряд ли может…
– Ничего вы не понимаете! – с досадой прерывает она меня. – Не может. Я как-нибудь и сама управлюсь. Но он такой же отец моему ребенку, как мне – муж. То есть никакой. Вы-то уж должны знать, если считаетесь его другом: он всегда сам по себе, он не нуждается ни в ком. Он может жить рядом, но не с вами, и вспоминает о вас только когда охота поболтать, а наболтавшись вволю, снова о вас забывает – не потому, что он такой бесчувственный, а потому, что живет он в своем выдуманном мире и до вашего ему дела нет, и вообще – ну можно ли жить с человеком, с которым невозможно поладить? С ним можно только делить кров, да я то если ему не приспичит сменить местожительство, как он однажды и сделал.
Она нервно ходит от стола к окну, потом садится в свое кресло, молчит.
– Ну вот, – усмехаюсь я. – Вы говорите, у него все в порядке, а сами изобразили его сумасшедшим. Самым настоящим сумасшедшим.
Лиза вертит головой, и зеленые черешни ее серег качаются, словно тоже хотят мне возразить.
– Послушайте, Тони, его поведение вовсе не говорит о безответственности. Он, видите ли, несет ответственность за судьбы всего человечества. Это, конечно, дико, но если человек непрестанно думает, как спасти миллионы женщин и детей, то для своей жены и для своего ребенка у него уже не остается времени…
– Все же он потянулся к вам, – говорю я. – И не только как к женщине, но как к близкому человеку.
– Скорее я к нему потянулась, – отвечает Лиза, беря сигарету. – Мне вдруг показалось, что он намного лучше тех балбесов… А его речи, особенно когда слышишь их впервые, его идеи…
– Бредовые.
– Для вас. Но когда я это слушала среди сосен в лесу, который казался мне храмом…
– Вы познакомились в горах?
– Да. Мы пошли в горы – двоюродная сестра с мужем и я. Пока добрались до турбазы, я страшно устала, и мне совсем расхотелось подниматься к вершине.
Она продолжает рассказывать, как познакомилась с Петко, о чем он у нее спросил, что она ему ответила, какие стал развивать теории – слишком знакомые мне, чтобы я испытывал к ним интерес. Она продолжает рассказывать – она всегда охотно рассказывает, особенно о чем не просят, особенно если это тебя так мало интересует.
– Мы не расставались весь день, но вот день кончился, я должна идти с нашими обратно, а он говорит: неужели вы уйдете, посмотрите, уже высыпают звезды, там, в низине, вы никогда не увидите такое множество таких крупных звезд, а я ему: жалко, конечно, что я не увижу звезд, но нам пора спускаться. И мы пошли…
Она замолкает, словно хочет услышать: «А потом?» Но, так и не дождавшись, заканчивает свой рассказ:
– Через четверть часа я вернулась на турбазу… Не знаю, почему я это сделала. Наверное, потому, что, как вы сами однажды заметили, я сперва делаю, а уж потом думаю. Делаю глупость, а потом начинаю это понимать. Во всяком случае, я вернулась, так что, выходит, я сама ему навязалась.
– Звезды обладают большой притягательной силой, – говорю я. – И Петко, надо полагать, тоже, насколько я разбираюсь в мужчинах.
– Понимаю, на что вы намекайте. – Лиза смотрит на меня укоризненно. – И еще кое о чем догадываюсь: вы превозносите Петко, чтобы дать мне понять: Владо – тюфяк по сравнению с ним.
– Никогда не считал Владо тюфяком. Да и ни к чему мне вмешиваться в ваши сердечные дела.
О сердечных делах Лиза больше не говорит, но о моей дружбе с Петко высказывается:
– Удивительно: есть человек, к которому вы снисходительны.
– Нас связывало дело. Он подавал идеи, я записывал.
– Не только дело. Это единственный человек, о котором вы говорите хорошие вещи, хотя и с оговоркой, что у него не все дома.
– О хороших людях принято говорить хорошие вещи.
– Да вы ведь не верите в существование хороших людей! И Петко – ваша прямая противоположность, хотя вы тоже, бывает, чудите, когда на вас находит. Его интересует все и вся, а вас приходится волоком тащить поближе к жизни…
«Так вот какое у тебя хобби – тащить меня поближе к жизни?» – хочется мне сказать, но я молчу.
Возле самой редакции я вдруг сталкиваюсь с Бистрой. Случайность? Вряд ли. Бистра хорошо знает мое расписание.
– А, Тони! – В голосе ее звучит, кажется, неподдельная радость.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64