А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


– Теперь я свободен — надолго и всерьез. А ты?
– Да здравствует свобода! — ответила Мэри, и Ян рассмеялся и поцеловал ее в лоб.
– Ты стала республиканкой. Это плохо. У нас может быть только один лозунг: «Да здравствует король!»
– Король и свобода — для меня понятия нерасторжимые.
– Прости, моя прелесть, я забыл, что ты консерватор.
– А я всегда помню, что ты фашист.
Пальма притормозил и сказал:
– Зайдем ко мне, я переоденусь, а то неудобно вечером ходить в грязной куртке.
– Ты меня устраиваешь в грязной куртке, в чистом фраке и просто в купальнике.
– Значит, мы с тобой никуда не пойдем сегодня?
– С каких пор ты стал менять костюмы перед тем, как пойти в здешний кабак?
– Ты, как всегда, права, — согласился Пальма.
И он включил первую скорость, и машина резко взяла с места, и он не увидел того знака тревоги, который заставил бы его в первую очередь сжечь шифровальную таблицу, лежавшую в заднем кармане брюк...


Бургос, 1938, 6 августа, 19 час. 40 мин.

– Пальма, мне надоело слушать вашу ложь, — сказал Штирлиц, выключив свет настольной лампы, направленной в лицо Яну. — А вам, Хаген?
– Мне тоже. Наверное, эта ложь надоела и самому господину Пальма...
– Какой прогресс в наших отношениях: Хаген стал говорить обо мне, как воспитанный человек, — заметил Ян.
– Между прочим, Хаген один из воспитаннейших людей, и я бы советовал вам, Пальма, когда вас поселят в Берлине, не акцентировать внимание наших руководителей на том досадном инциденте, который имел место.
– Инцидент — это что? — поинтересовался Пальма. — Это когда бьют по физиономии?
– Нет, положительно латыши — великая нация, — ухмыльнулся Штирлиц, — даже под виселицей не теряют чувства юмора.
– Под виселицей потеряет, — сказал Хаген, — он думает, что все это игры. А это не игры.
– Это далеко не игры, — подтвердил Штирлиц, — в этом мой друг прав, Ян. Я не знаю, сколько вы еще пробудете здесь, но хочу вам дать добрый совет на будущее: начните говорить... Если вам хочется жить — вы станете сотрудничать с нами... Иного выхода нет. Ни у вас, ни, главное, у нас.
– Ну пожалуйста! — удивился Пальма. — Вы кричали на меня и топали ногами, вместо того чтобы сразу сделать внятное и разумное предложение. Я согласен, бог мой...
Штирлиц отрицательно покачал головой...
– Это несерьезно. Хаген не зря спрашивал вас так подробно и о Вене, и о Берлине, и о покойном Уго Лерсте. Вы уходили от ответов, вы — я уже прочитал записи ваших допросов — несли какую-то наивную чепуху про своих подруг, про кабаки и бары и ни разу не дали ни одного правдивого ответа. А сейчас вы говорите мне — «пожалуйста». Кто с вами поддерживает контакт? Какие вопросы интересовали красных? Каким образом и почему вы убили несчастного Лерста?
– Я не убивал несчастного Лерста, я не имел контактов с красными, я не...
Резко зазвонил телефон. Штирлиц поднял трубку и, отведя трубку от уха, дождался, пока замолчит пронзительный зуммер.
– Надо будет сказать связистам, — заметил он, — позаботьтесь об этом, Хаген. Такой сигнал, что порвутся перепонки, если сразу приложить к уху.
– Я скажу им.
– Спасибо... Штирлиц слушает!
Радист сообщил, что на имя штурмбанфюрера пришла радиограмма из Берлина. Штирлиц и Хаген переглянулись.
– Посмотрите, — попросил Штирлиц Хагена, — если что-нибудь важное, вызовите меня.
Когда Хаген ушел, Штирлиц одними губами прошептал:
– Если они выслали самолет — готовься к вечеру и не паникуй, если меня долго не будет.
Ян кивнул и громко сказал:
– Послушайте, Штирлиц, у меня плохо с головой, право слово. И потом вы открыли мне так много неожиданного, что все это надо обдумать. Позвольте мне полежать — я ведь все же только-только после ранения...
– Я очень сожалею, но придется посидеть здесь, — ответил Штирлиц. — Я хочу вместе с вами вспомнить в деталях, что было вчера вечером. Вы сидели у Мэри Пейдж, в ее номере, не так ли?
– Я лежал в номере у Мэри — если вы добиваетесь точности...

(А Штирлиц с Лерстом в то время шли в сопровождении трех агентов гестапо и нескольких франкистских «гвардия сивиль» по коридору: начался повальный обыск англичан и американцев из журналистского корпуса.
– Здесь живет баба? — спросил Штирлиц портье, шедшего рядом, когда они остановились около номера Мэри.
– Да, сеньор.
– Стоит ли тревожить даму? — спросил один из «гвардии сивиль». — У вас к ней ничего конкретного нет?
– А черт его знает, — буркнул Штирлиц, — пока — ничего...
– Ладно, пошли дальше, — сказал Лерст.
Мальчик из ресторана с подносом, на котором были установлены приборы на две персоны, лихо пронесся по коридору, остановился возле Лерста и постучал в дверь номера.
– Здесь живут двое? — удивился Лерст. — Хаген сказал, что тут одна женщина.
– У сеньоры в гостях сеньор, — пояснил мальчишка, — тот, у которого была прострелена голова на фронте.)

...Хаген позвонил Штирлицу от шифровальщиков через пять минут.
– Самолет за латышом вылетает из Берлина.
– Когда?
– Там не сказано когда. Сказано, что вылетает. И прибудет сюда завтра утром, в девять ноль-ноль. Самолет номер 259. Под командованием обер-лейтенанта Грилля.
– Рудольфа Грилля?
– Там нет имени.
– А вы разве не знаете Рудди?
– Нет.
– Странно. Он же водит наши спецсамолеты...
– Я никогда не летал на спецсамолетах.
– Еще полетаете. Ну, двигайся сюда. Я передам вам нашего гостя, он не про мои нервы...
– Ага! — засмеялся Хаген. — А вы еще меня бранили...
– Я вас не бранил, а делал замечание по службе.
– Простите, штурмбанфюрер...
Штирлиц положил трубку и шепнул очень устало:
– Выдай ему концерт. Он сейчас будет тебя бояться. И постарайся поспать — боюсь, что ночь у нас будет хлопотная...
– Хлопотнее вчерашней?

(А вчерашняя ночь была очень душной — менялась погода, с Пиренеев натянуло низкие тучи, неожиданные в это время года. В небе ворочался гром. Лерст сидел на краешке стола, наблюдая, как Штирлиц вместе с испанскими полицейскими осматривал вещи в номере Мэри.
– Какие-нибудь неприятности? — спросил Пальма. — Или вы подозреваете мою подругу в преступлении?
– Нет, что вы, — ответил Лерст, — идет повальный обыск во всем отеле. Если бы мы не зашли к вам, завтра же злые языки обвинили вас в том, что вы — цепной пес германского посольства. Только поэтому нам пришлось сюда влезть, тысяча извинений, Ян, тысяча извинений...
В номер заглянул Хаген и сказал...
– У остальных все в порядке.
– Спасибо. Пожалуйста, произведите личный досмотр господина Пальма, Хаген.
– Прошу простить, господин Пальма, — сказал Хаген.
– Пожалуйста, пожалуйста, это даже интересно, — ответил Ян, — меня еще никогда не обыскивали — особенно друзья, которые только тем и озабочены, как бы оберечь мое реноме...
Он поднялся, подмигнул Мэри и вдруг почувствовал, как на лбу начал медленно выступать холодный пот: он вспомнил, что в заднем кармане брюк лежит та новая шифровальная таблица, сделанная в форме жевательной резинки, которую ему передал Вольф.
– Мэри, — сказал он, отправляясь в ванную в сопровождении Хагена и двух испанских полицейских, — дай мне пожевать резинку, а то у меня от волнения пересохло в горле.
Мэри, завернутая в простыню, усмехнулась:
– Я боюсь, джентльмены будут шокированы, если я встану с кровати, милый. Жевательная резинка лежит у меня в столе.
Штирлиц медленно посмотрел на Яна и все понял. Он открыл письменный стол и протянул Пальма несколько жевательных резинок, потом как-то странно поскользнулся на паркете и растянулся, стукнувшись плечом о край стола. Лерст и Хаген бросились к нему, и этого мгновения было достаточно, чтобы Пальма сунул шифровальную таблицу в рот и одновременно протянул резинки двум испанским полицейским. Те развернули серебряные бумажки и отправили в рот апельсиновые резинки. Штирлиц, потирая плечо, поднялся и сказал:
– А считается, что на паркете нельзя сломать шею.
Лерст, заметив, что испанцы еще не начали досматривать Пальма, раздраженно спросил:
– Что вы жуете?
Те открыли рты, показывая ему резинку.
Ян закашлялся и проглотил шифровальную таблицу.
– Я так испугался вашего окрика, что проглотил свою, — сказал он, — теперь у меня слипнутся кишки, и похороны придется организовать за ваш счет. Хотите пожевать?
– Я не корова.
Лерст пропустил Пальма вперед. Он присел на край ванны: у него была такая манера — приседать все время на края столов, подоконников, кресел. Полицейские обшарили карманы Пальма и передали содержимое Лерсту. Тот просмотрел записную книжку, блокнот, вернул все это Яну и сказал:
– Пожалуйста, извинитесь перед вашей дамой, Ян, но мне необходимо сейчас же перекинуться с вами парой слов.
– Валяйте.
– Не здесь. Давайте уйдем из отеля, так будет лучше.
Когда Лерст и Ян вышли из номера, Штирлиц сказал полицейским:
– Здесь порядок. Пошли.
Он дождался, пока все покинули номер, повернулся к Мэри и долго смотрел на нее, а потом, тяжело вздохнув, тихо сказал:
– Спокойной ночи... Желаю вам увидеть вашего приятеля еще раз.

Хаген вернулся в кабинет — в обычной своей манере — очень тихо, почти неслышно.
– Кликните кого-нибудь из дежурных, — попросил Штирлиц, — а мы с вами покинем господина Пальма минут на пять.
Когда они вышли из кабинета, Штирлиц сказал:
– Боюсь, что здесь нам с ним не отличиться — он молчит, как тыква, или несет чушь.
– Я же говорил вам...
– Говорили, говорили... Вы умница, приятель... Тем не менее сидите с ним и мотайте его, а я поеду в посольство и договорюсь с Кессельрингом о сопровождении этого самого самолета здешними истребителями от границы...
– Хорошо. Мне ждать ваших указаний или отпустить его спать?
– Нет... Спать — только в крайнем случае, если у него действительно перекрутились в черепе шарики. А так — работайте. Вдруг вам повезет? Это ж прекрасно, если вы напишете рапорт Гейдриху о вашей победе над латышом.
– Это будет наша совместная победа.
– Да будет вам, приятель... Я вообще в этом деле пятая фигура с краю. Счастливо, я, пожалуй, двину, пока они не разъехались пьянствовать...
– Сегодня, по-моему, нигде нет приемов...
– По-вашему, пить можно только на приемах? Ну и экономный же вы парень, Хаген! То-то я смотрю, вы всегда на приемах хлещете вино на дармовщину... Не сердитесь, не сердитесь, дружочек, не надо на меня сердиться, тем более когда я говорю правду.
По дороге в посольство — Кессельринг согласился принять его, несмотря на поздний час, — Штирлиц успел заскочить в книжный магазин на Пасео де ла Кастельяна. Он купил все новые газеты и, отдавая деньги хозяину, сеньору Эухеннио, негромко сказал:
– Пусть Вольф ставит на белых петухов, завтра в девять обещают интересный бой. Я заеду к вам через два часа...
Эти его слова означали для Вольфа многое: во-первых, становилось ясным, что самолет за Пальма прибудет завтра в девять утра. Во-вторых, Юстас подтверждал целесообразность своей версии — подмены самолета. И в-третьих, последняя фраза означала, что встреча у Клаудии состоится не завтра, как они оговаривали, а сегодня, через два часа. Они договорились днем, что Вольф не будет уходить в горы, а, наоборот, передислоцирует своих людей в город — на случай непредвиденных обстоятельств.
Кессельринг был весел. Он знал, что ему идет улыбка, он делается похожим на Фрица Кранга, когда улыбается и чуть приподнимает левую бровь. Ему об этом сказал рейхсмаршал, который пересмотрел все детективные фильмы с участием Фрица Кранга, и поэтому Кессельринг старался всегда сохранять рассеянную и надменную кранговскую улыбку, даже если улыбаться ему и не хотелось. А сейчас ему хотелось улыбаться, он был весел, несмотря на дьявольскую неприятность с похищенным «мессершмиттом». Геринг сообщил, что вся ответственность за это возложена на Лерста и вообще на ведомство Гейдриха.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18