А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

— спросил Малыш Луи одного из конвоиров.
— Из Валансьена.
— Я родился на Севере, но никогда туда не возвращался. А ездил не дальше Лиона.
Малыш Луи старался не думать о том, что именно в эти минуты совещаются присяжные. К чему ломать голову? Разве все не состряпано заранее?
Потому Плюгавик так ничего и не сказал.
Через непрерывно открывавшиеся и закрывавшиеся двери до Малыша Луи иногда доносилось биение жизни, струя свежего воздуха, который он жадно вдыхал, а потом снова съеживался на своей скамье.
Несмотря на отсутствие улик, все утверждали: «Это подонок, значит, убил он».
— Нет ли у тебя сигаретки? — спросил Малыш Луи у конвоира из Валансьена. Если бы ему позволили, он растянулся бы на скамье и не пошел бы в зал заслушивать приговор. — Кабы ты знал, до чего мне от них худо.
Он нашел лишь эти слова, чтобы выразить все, что перечувствовал. Он не держал зла ни на Жэна, ни на других, которые, должно быть, в ожидании приговора пьют аперитив в соседних барах. Вряд ли сердился он и на Луизу: она же потаскуха, уж это-то он должен был знать.
Его выводили из себя эти чудаки, которые говорили без конца, зная, что говорят вздор, и обвиняли других, прощая себе все. И вот теперь эти люди поздравляли друг друга с успехом, жонглируя готовыми формулами из боязни войти в противоречие с законом.
— Все, — сказал конвоир, услышав звонок.
Публика не торопилась занять места. Все стояли, в том числе и журналисты. Чувствовалась спешка, нетерпение передать приговор по телефону, с трудом сдерживаемое желание поскорее выпить и закусить.
— Ответ на первый вопрос — да. Ответ на второй вопрос — да. Ответ на…
Никогда, пожалуй. Малыш Луи не был так спокоен и равнодушен. Он даже разглядел у судьи бельмо на правом глазу.
Адвокат повернулся к нему:
— Присяжные ответили «нет» на вопрос о предумышленном преступлении. Вам сохраняется жизнь.
— Да?
Теперь это ему преподносилось так, как если бы приговор оказался для всех неожиданным, как если бы заранее было решено, что его приговорят к смертной казни.
— Как же я мог порешить ее без предумышленности? — заметил он, когда все лица обернулись к нему.
Он вновь обрел свой уличный тон и дерзкий вид.
— Суд, после обсуждения, приговаривает…
Журналисты, улыбаясь, смотрели на коллегу, который предсказал двадцать лет.
— …к двадцати годам каторжных работ, к двадцати годам ограничения в выборе местожительства, а также поражению в гражданских правах.
У адвокатов был вид счастливых людей, которым удалось выиграть трудное дело.
— Желает ли осужденный что-нибудь заявить?
Малыш Луи внимательно осмотрел всех присутствующих, освещенных люстрами старого образца, оставлявшими часть помещения в тени. Кое-кто из уходящих задержался у двери, чтобы услышать его последнее слово.
Тогда вежливо, со странной улыбкой он ответил:
— Нет, господин судья.
И произнес он эти слова так, что роли мгновенно переменились. Все, кто присутствовал в зале — судьи, присяжные, журналисты, — вдруг испытали настоятельную потребность что-то срочно сделать, куда-то бежать, с кем-то немедленно встретиться, поскорее пробраться к выходу, ибо среди них не нашлось ни одного, кто имел бы право гордиться тем, что здесь только что произошло.
Кроме двух конвоиров, никто не занимался больше Малышом Луи, и уроженец Валансьена философски заметил:
— Вот оно как. Ну, ты еще молодой… Когда отбудешь срок, тебе стукнет всего сорок пять. Не горюй, парень!

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22