А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Потом я отвел в сторону Северина.
– Вот что, Стасик. По-моему, у нас появился шанс поправить наши дела. Здесь нам больше делать нечего. Поехали на Петровку, расскажу тебе все по дороге.
У дежурного нас ждал большой пакет: двенадцать фотографий пожилых мужчин с краткими биографическими данными – все, что сумели подготовить нам аналитики. Если мой план не увенчается успехом, нас ждет приятная перспектива весь день кататься с этими карточками по городу. Как заметил Северин, будем искать в темной комнате собачку и автомобиль, не зная наверняка, есть они гам или нет...
Потом Стас сказал мне: “Ни пуха” – и я отправился в изолятор.
Где-то далеко грохнула тяжелая стальная дверь, и вскоре на пороге следственной комнаты возник Леонид Крол. Он стоял, оглядывая меня исподлобья, и наконец, ухмыльнувшись бескровными губами, иронически произнес:
– Это был воскресный день, но мусора не отдыхали... Ну чего вам неймется, а? Обо всем ведь уже поговорили.
– Проходи, Леня, садись, – добродушно ответил я ему, делая вид, что не замечаю сарказма. – Это ведь только у тебя в камере всех новостей – когда жрать дадут, а у нас работа такая – все время новости.
Крол, сгорбившись, сел на стул, закинул ногу на ногу, обхватил коленку своими неправдоподобно худыми пальцами. То ли мне показалось, то ли он за истекшие сутки еще больше стал похож на живой скелет: рубашка и брюки висели на нем, как на огородном пугале.
– Ну-ну, – произнес он, – посмотрим, что за новости такие.
Не торопясь, я выложил перед ним все двенадцать карточек из пакета наших аналитиков. Попросил:
– Взгляни, пожалуйста. Никого не узнаешь? Но Крол, хоть и бросил быстрый косой взгляд на стол, сразу же отвернулся к окну. Процедил сквозь зубы:
– Я ж сказал: ищите, кого хотите, только без меня. Мне ваши проблемы до фени.
– До фени, – покладисто повторил я, словно закрепляя пройденный материал. – Хорошо, поехали дальше. Мы тебе уже говорили, кажется, что Шу-шу убита? Он, не поворачивая головы, кивнул.
– Вот, можешь взглянуть, чтоб не было сомнений. Я подтолкнул к нему фотографию, на которой Салина лежала у стены с простреленной головой. Он снова мельком глянул и опять отвернулся, но я заметил, что его слегка передернуло. Тогда я вынул из кармана еще одну карточку и сказал:
– А теперь посмотри сюда.
Этого нельзя было не заметить: Крол опять хотел лишь краем глаза глянуть как бы равнодушно, что я ему показываю, даже головой дернул, но увидев, уже не мог больше оторвать взгляд и все смотрел, смотрел. А я продолжал, стараясь ни в коем случае не давить голосом, спокойно, рассудительно:
– Давай теперь думать вместе. Салину убили из-за наркотиков, из-за крупной партии морфина. Она распространяла его через тебя и через Мирзухина. Мирзухин убит. Как ты думаешь, почему ты до сих пор жив? Правильно, потому что ты сидишь у нас!
Это, в общем-то, была некая смесь правды, полуправды и моих, мягко говоря, предположений, но Крол слушал замерев.
– Вот и решай сам, общие у нас с тобой интересы или нет. Положим, не взяли мы его сейчас, ушел он. Три года в колонии пролетят – не заметишь как... Что скажешь?
Крол поднял на меня глаза, полные муки, сказал глухо:
– Есть два случая, когда можно сесть голой жопой на ежа...
– Ну-ка, – заинтересовался я, – какие?
– Когда еж бритый...
– Не наш случай! – решительно отбросил я.
– И когда жопа чужая.
Мы молча смотрели друг на друга.
– Какие у меня гарантии? – просипел он, опуская глаза.
– А никаких! – пожал я плечами. – Зачем тебе гарантии? Я же протоколов не веду.
Крол отлепился от спинки стула, наклонился к столу. Худая рука с дрожащим указательным пальцем поплыла над карточками, замерла на мгновение и опустилась. Я взял фотографию, перевернул. На обороте было написано: Маслаков Борис Александрович. Кличка Масло.
– Спасибо, – сказал я вполне искренне. – И тогда уж еще один вопрос: кто ему гонит этот морфин из опия, не знаешь?
Крол откинулся назад и сипло расхохотался.
– Ну, ты хороший малый! Тебе дай палец, так руку-то по локоть отхватишь!
– Кобра? – продолжал я, глядя прямо ему в глаза. Он вдруг резко оборвал смех и посмотрел удивленно.
– Если вы и так все знаете, на кой хрен меня мучаете?
– И где они это делают? – продолжал я, игнорируя его вопрос. Крол пожал в задумчивости плечами.
– Да уж не дома. Говорят, Кобра где-то за городом обосновался.
Он вдруг приподнялся со стула, сказал просительно:
– Отпусти в камеру, не могу больше, а?
Я нажал кнопку звонка, вызывая надзирателя. Мысли мои двигались уже в направлении, далеком от Крола, когда он, словно неожиданно решившись, оглянулся на дверь, наклонился ко мне и заговорил быстро, сбивчиво и тихо:
– Вы вот что, ребята... раз уж взялись... поимейте... Масло – это голова. Кобра, значит, руки... А кулаки... и все такое прочее... Есть у них для таких дел человечек, Фатеев Генка, футболист. Бывший... Здоровый как бык и такой же умный... Поимейте... Мирзуха – его работа. Ясно?
Дверь открылась, вошел конвойный. Крол встал, криво ухмыляясь. Крикнул, вытягивая тонкую шею:
– И нечего меня дергать! Я вам еще тогда сказал – до фени!
А я смотрел ему вслед, в его узкую сутулую спину, к которой прилипла намокшая от пота рубашка, и думал над тем, что нам, более или менее обычным людям, не понять и даже не представить, как страшно может быть ему – человеку, добровольно лишившему себя защиты и покровительства закона.
27
Комаров приехал к двенадцати часам. До этого времени мы постарались сделать все возможное, чтобы хоть как-то реабилитировать себя в его глазах, да и в своих собственных. Стас поехал к дому Маслакова – на рекогносцировку. А я по всем сусекам стал наскребать информацию об интересующих нас лицах. Учитывая выходной день, да и общий зарез со временем, получилось не Бог весть что – так, общие сведения. Но и они давали некоторое представление о том, с кем нам придется иметь дело.
Маслаков Борис Александрович, 1926 года рождения, четырежды судимый. Практически профессиональный преступник. Но в картотеке имелись только номера статей да даты отсидок. Поэтому, поразмыслив, я вытащил записную книжку и нашел в ней телефон Конина, Если кто-то и мог мне помочь, так только он – Савелий Петрович Конин, некогда начальник отдела в МУРе, легендарный учитель еще Комарова, а ныне подполковник милиции в отставке, персональный пенсионер республиканского значения. Он теперь бывал у нас в управлении только по праздникам, выступал перед молодежью, рассказывал всякие байки про прежние лихие времена – когда бандиты разъезжали на “виллисах” и грабили продуктовые склады. Рассказывал он замечательно, с массой красочных подробностей, из-за которых мы, молодые циничные скептики, относились к его историям недоверчиво: уж очень это было похоже на то, как любят описывать нашу работу в газетах на День милиции.
Но по крайней мере одно его качество мне импонировало: он без запинки сыпал именами и кличками не только всех преступников, с которыми когда-либо имел дело, но и фамилиями сотрудников МУРа за последние лет сорок. А главное. Конин умел каждому из них как бы походя, в двух-трех словах, дать хлесткую, убедительную характеристику… “Что старик может, – сказал про него однажды Комаров, – так это схватывать суть Человеческую. Всегда искал главное, моторчик, который всем движет. Учитесь”.
Прежде чем ответить, Конин прокашлялся, будто собирался прочесть мне целую лекцию, потом еще пошебуршал возле трубки – я почему-то представил, что он тщательно протирает очки и укрепляет их на своем сухоньком в синих прожилках носу.
– Маслаков? – наконец переспросил Савелий Петрович. – А он еще жив?
Я заверил его, что жив и, судя по всему, активно функционирует.
– Впрочем, что это я? – сам себя укорил Конин. – Ведь Боря должен быть помладше меня лет на восемь, а я-то еще жив. Значит, Масло, говоришь. – Он ведь, кажется, двадцать седьмого?
– Двадцать шестого, – поправил я.
– Да-да, – подхватил Савелий Петрович, – я помню, что он в войну беспризорничал. Так что тебе про него рассказать?
Он задумался. В трубке было слышно, как он покряхтывает, наверное, поудобней усаживаясь в кресле.
– Если память мне не изменяет, первый раз он сел как раз во время войны – за кражи из магазинов...
Я сверился со своими записями: память не изменяла Савелию Петровичу.
– Но тут главное не в том, когда и за что, – продолжал он. Голос его, до этого дрябловатый, стариковский, креп, наполняясь воздухом воспоминаний. – Тут главное – как. В те времена над дверями некоторых магазинов были такие полукруглые окошки, разбитые перекладинами на секторы. Зачем – черт их знает! Архитектурные излишества – они и сейчас еще в старых домах встречаются. Так вот, пространство между перекладинками было такое узкое, что в голову никому не могло прийти, что там кто-то пролезет – их и не, безопасили, сигнализации никакой на них не было. Никому не могло прийти, а Маслакову пришло! Нашел он мальчишку, беспризорника-недомерка, маленького, но ловкого. И грабанули они таким образом по Москве добрый десяток магазинов, пока не поймали их. Да и поймали-то на рынке, когда Масло пришел туда краденые продукты на одежду менять!
Конин замолчал, потом строго спросил меня:
– Для чего я тебе все это рассказываю? – И сам же ответил: – Для того, чтоб ты понял: с младых ногтей, с первого своего дела Масло никогда не ходил проторенными путями, всегда искал что-нибудь новенькое, свежее. Он мне как-то сам честно объяснил, почему. Потому что в новом деле нет конкуренции со стороны своих, а мы, то есть органы, тоже не успели еще разобраться, что к чему, и перекрыть кислород... Суди сам. В пятидесятые он еще занимался кражами – теперь уже из квартир. Ты, конечно, помнить не можешь, а тогда началось по всей стране жилищное строительство, особо много появилось этих пятиэтажек, хрущеб, как их называли. Люди из коммуналок в центре переселялись в отдельные квартиры на окраине, никто никого не знает, раньше жили все вместе, теперь каждый за себя... А Масло сколотил команду из шпаны, приходили в пятиэтажки днем, когда все на работе, поднимаются на этаж, звонят сразу в четыре двери – если нигде не открывают, вышибали ногой замки – замочки хлипенькие были... Пока народ разобрался, пока дежурства стали устраивать, двери укреплять – они погуляли.
Савелий Петрович перевел дух, тяжело прокашлялся.
– В шестидесятые он переквалифицировался после отсидки. Потянуло денежками с Кавказа – там левые “цеха” стали образовываться. Масло первым скумекал – организовал доставку товара в Москву, в Ленинград, нашел оптовых покупателей. Греб денежки ни на чем: на транспортировке. А уж в семидесятые, после третьего срока, он совсем прибыльным делом занялся: нашел гравера-самоучку, виртуоза, между прочим, золотые руки – и стали они бланки дипломов изготовлять. В то время все в командиры производства кинулись – в командирах-то жилось получше, поближе к кормушкам. Да вот беда – к самым лучшим кормушкам без диплома не пущали. А тут как раз Масло и выскочил: вот тебе бланк, вот тебе печать. Вписывай фамилию и будешь хошь инженером, хошь юристом, хошь врачом. Эхе-хе, – досадливо закряхтел Конин. – Наделал он бед, сволочь, небось до сих пор бродят по. свету его “выпускнички”. А по закону больше пяти лет ему не полагалось.
– Савелий Петрович, – осмелился я перебить, – а почему ж он все-таки каждый раз попадался?
– Хороший вопрос, – похвалил иронически Конин. – А мы что ж, по-твоему, без дела сидели? Ты вот сам знаешь хоть одного делового, который в таком возрасте ни разу бы не сидел?
Я был вынужден признать, что нет, не знаю.
– То-то, – довольно хмыкнул он. – Но в случае с Маслаковым еще один аспект имеется... – Конин замолчал, задумавшись. Я терпеливо ждал. – Понимаешь ли, я считаю, биография каждого человека в его характере.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37