А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

— спросила жена.
— Нет!
Скотт убрал голову с ее плеча и, тяжело откинувшись на подушку, мрачно оглядел комнату. Вся она была какая-то безрадостная. Их мебель еще оставалась на старой квартире в Лос-Анджелесе, и здесь они поставили то, что Марти за ненадобностью и древностью хранил на чердаке. Угнетающая обстановка: стены темно-зеленого цвета, ни одной картинки, окно, завешанное бумагой вместо занавесок, потертый ковер, скрывающий часть поцарапанного пола.
— Что с тобой, дорогой? — спросила Лу.
— Ничего.
— Я что-то сделала не так?
— Нет.
— Тогда что?
— Говорю же — ничего.
— Что ж, пусть так, — прошептала Лу.
Неужели она ничего не понимает? Да, конечно, для нее настоящее испытание — жить в состоянии страшного напряжения, каждую секунду ожидая звонка, телеграммы, письма из Центра... Пока безрезультатно. И все же...
Скотт снова посмотрел на пышное тело жены, и у него перехватило дыхание. Его мучило не только физическое желание — и не столько оно, сколько страх встретить завтра и послезавтра уже без нее. Скотта изматывал ужас собственного положения, не поддающегося описанию.
Не несчастный случай вырвет его из ее жизни, не быстротечная болезнь, оставляющая человека в памяти родных и друзей таким, каким он был при жизни, в одночасье, безжалостно лишит его любви Лу. И не продолжительная болезнь, во время которой он, по крайней мере, оставался бы самим собой, и, хотя Лу смотрела бы на него с жалостью и страхом, во всяком случае она видела бы перед собой человека, которого знала еще до начала болезни.
Его беда была страшнее, много ужаснее.
Так пройдут месяцы, может быть, даже год, если врачам не удастся остановить развитие недуга. День за днем он и Лу проживут вместе целый год, а процесс тем временем будет неуклонно продолжаться. Они будут есть за одним столом, спать в одной постели, а Скотт все будет уменьшаться. Они будут заботиться о Бет, слушать музыку, видеть друг друга каждый день, а он все будет уменьшаться. И каждый день он будет встречать какую-нибудь новую неприятность, свыкаться с каким-нибудь новым ужасным открытием. Он будет уменьшаться, и каждый день весь сложный механизм их взаимоотношений будет претерпевать какие-нибудь изменения.
Они будут смеяться: ведь это же невозможно — все время ходить с постными лицами. Ведь вероятно, однажды они посмеются какой-то шутке — и это будет момент веселого забвения всех страхов. А затем снова на них обрушится темным океаном, сметающим на своем пути все преграды, ужас: смех смолкнет и радости придет конец. И правда, от которой по телу бегут мурашки, правда о том, что он уменьшается, вернет и все их страхи и омрачит жизнь.
— Лу.
Она повернула к нему голову. Скотт наклонился, чтобы поцеловать жену, но не смог дотянуться до ее губ. Придя в раздражение, он отчаянным движением встал коленом на диван и запустил правую руку в копну ее шелковистых волос, нервно надавливая ей на голову кончиками пальцев.
Резким движением отклонив голову Лу назад, Скотт впился в ее рот и вдавил ее своей тяжестью в подушку. Губы Лу, не ожидавшей такого поступка от мужа, были напряжены.
Скотт услышал, как упали на пол свитер и клубок и как приятно зашуршали в его сжимающихся пальцах шелковистые волосы жены. Он провел рукой по ее мягкой податливой груди. Оторвавшись от ее рта, впился своими полуоткрытыми губами в ее шею, сладостно-медленно покусывая зубами ее теплую кожу.
— Скотт! — задыхаясь, произнесла Лу.
От звука этого голоса он будто вмиг обессилел. И почувствовал, как внутри разливается холодная пустота. Почти устыдившись того, что сделал, Скотт отодвинулся от жены. Руки его безвольно сползли с теплого тела.
— Милый, что случилось? — спросила она.
— Разве ты сама не знаешь? — И Скотт неприятно поразился тому, как дрожит собственный голос Быстрым движением он приложил руки к щекам и во взгляде жены прочел неожиданно пришедшее понимание.
— О милый, — сказала Лу, наклонившись к нему.
Теплыми губами она прижалась к его рту, а он все так и сидел, будто окаменев. Ее ласки, голос, поцелуй — все было лишено страсти, все было не так, как у женщины, страстно желающей своего мужа. В голосе Лу, в ее прикосновениях была только снисходительность доброй женщины, жалеющей беднягу, который захотел близости с ней.
Скотт отвернулся.
— Не надо, дорогой, — с мольбой в голосе произнесла Лу и взяла его за руку. — Откуда же мне было знать? Ведь в последние два месяца между нами ничего не было... даже ни одного поцелуя... ни одного...
— У нас совсем не было для этого времени, — откликнулся он.
— Так в этом-то все и дело, — продолжала Лу. — Как же я могла сдержать удивление? Разве не так?
Скотт сделал глотательное движение, и в горле у него раздался сухой щелчок.
— Может, и так, — произнес он едва слышно.
— Милый. — Она поцеловала его руку. — Не думай, будто я... будто я тебя оттолкнула.
Скотт засопел носом.
— Мне кажется, что... что это было бы немножко нелепо, — сказал он, стараясь казаться спокойным. — Со мной... вот таким. Это было бы...
— Милый, прошу тебя. — Она не дала ему договорить. — Ты все усложняешь.
— Посмотри на меня. Что уж тут усложнять?
— Скотт... Скотт... — И она прижала его маленькую ручку к своей щеке. — Если бы я могла хоть словом помочь.
Он смотрел в сторону, не решаясь встретиться взглядом с женой.
— Ты здесь ни при чем.
— Почему из Центра-то не звонят? Почему все никак не разгадают тайну болезни?
Теперь он знал, что мужская сила вся из него вышла. И даже помышлять о близости с Лу было как-то глупо.
— Обними меня, Скотт, — попросила Лу.
Несколько секунд он сидел неподвижно, опустив подбородок, с остановившимся, ничего не выражающим взглядом, который делал непроницаемой застывшую на его лице маску отчаяния. Отняв от лица правую руку, он попробовал обнять Лу, боясь, что руки не хватит, чтобы обхватить ее поясницу. Мышцы живота свело судорогой. Скотту хотелось подняться с дивана и уйти прочь. Он чувствовал себя тщедушным, нелепым созданием, смешным карликом, который вознамерился совратить нормальную женщину, и сидел, будто окаменев, чувствуя сквозь шелковую одежду тепло ее тела. Скотт скорее согласился бы умереть, чем сознаться жене в том, что под тяжестью ее руки у него ломило плечо.
— У нас могло... могло бы получиться. — В голосе Лу слышался призыв. — Мы...
Скотт как-то странно завертел головой, как будто высматривая путь к бегству.
— Хватит, Лу. Оставь это. Забудь об этом. Я был дураком...
Он чуть отодвинулся и до боли стиснул руки.
— Просто оставь это, — повторил он. — Оставь.
— Любимый, я бы не сказала, что это очень хорошо с твоей стороны, — запротестовала Лу. — Ты не думаешь, что...
— Нет, я не думаю! — резко ответил он. — И ты тоже так не думаешь.
— Скотт, я знаю, что тебе больно, но...
— Прошу, забудь об этом.
Глаза его были закрыты, сквозь сжатые зубы слова проходили чуть слышно и предостерегающе.
Лу молчала. А Скотт дышал так, будто ему не хватало воздуха. Комната, в которой они сидели, стала для него местом гибели всех надежд.
— Ладно, — наконец прошептала Лу.
Какое-то время Скотт покусывал нижнюю губу, а потом вдруг спросил:
— Ты написала об этом своим родителям?
— Моим родителям?
В глазах жены Скотт прочел удивление.
— Думаю, тебе следовало бы это сделать, — сказал он, тщательно контролируя собственный голос. Потом слабо пожал плечами: — Узнай, сможешь ли ты у них пожить. Ты понимаешь.
— Я не понимаю, Скотт.
— Что ж... не считаешь ли ты, что было бы полезно посмотреть правде в глаза?
— Скотт, чего ты хочешь?
Он опустил подбородок, чтобы скрыть нервное глотательное движение.
— Я хочу сделать необходимые распоряжения по поводу тебя и Бет на тот случай...
— Распоряжения! А что мы...
— Ты перестанешь наконец перебивать меня?
— Распоряжения! Что мы, мебель какая-нибудь, чтобы ты делал распоряжения... распоряжался нами как имуществом?
— Просто я стараюсь реально смотреть на вещи.
— Ты все время стараешься быть жестоким. И только потому, что я не знала, что...
— О, прекрати это, прекрати. Я вижу, с тобой бессмысленно пытаться говорить по-деловому.
— Ладно, давай по-деловому, — сказала она, и от сдерживаемого гнева у нее напряглось лицо. — Ты предлагаешь мне оставить тебя здесь и уехать с Бет? Это то, что ты называешь деловым подходом?
Он буквально впился пальцами в колени.
— А что, если в Центре ничего не найдут? Что, если они никогда ничего не найдут?
— Ты считаешь, что, если они ничего не найдут, я должна буду тебя оставить?
— Я считаю, что для тебя это будет лучше всего, — сказал он.
— Но я так не считаю!
И она заплакала, закрыв лицо руками; слезы просачивались между ее пальцами.
Скотт же, будто онемев и чувствуя себя совершенно беспомощным, лишь с грустью смотрел на ее вздрагивающие плечи.
— Извини меня, Лу, — сказал он, но в голосе его совсем не было раскаяния.
Она ничего не ответила — ее душили рыдания.
— Лу. Я... — Он протянул мертвенно-холодную руку и положил ее на колено жены. — Не плачь. Я не стою твоих слез.
Она помотала головой, будто оказалась перед сложной, неразрешимой проблемой. Затем шмыгнула носом и вытерла слезы.
— Вот, возьми.
Скотт протянул ей носовой платок, который достал из кармана халата.
Лу молча взяла платок и прижала к своим мокрым щекам.
— Прости, — после паузы выдавила она.
— Тебе не за что просить прощения. Это я виноват. Я сорвался, потому что почувствовал себя как-то глупо, нелепо.
«А теперь, — подумал Скотт, — я ударился в обратное: в самобичевание, самоуничижение. Воспаленный мозг способен на самые разные направления мысли, вплоть до полностью противоположных».
— Нет. — И она резко прижала ко лбу кончики пальцев. — Я не имею права... — Фраза повисла в воздухе. — Я постараюсь быть более понятливой.
На мгновение ее взгляд задержался на полоске белой кожи, оставшейся на его пальце от обручального кольца. Затем, вздохнув, она встала.
— Я пойду приму душ.
Скотт проследил взглядом, как она пересекла комнату и вышла в коридор. Он слышал ее шаги и щелчок замка в ванной комнате. Очень медленно Скотт встал и прошел в спальню.
Лежа в темноте, он глядел в потолок.
Пусть поэты и философы утверждают, что человек больше, чем просто кусок плоти, пусть они рассуждают о его непреходящей ценности и о величии его души. Да только все это чушь.
Приходилось ли им обнимать женщину руками, короткими настолько, что их невозможно свести у нее за спиной? Приходилось ли им спорить о своих мужских достоинствах с человеком, который в два раза выше ростом?
Лу вошла в спальню, сняла халат и положила его в изножии кровати. В темноте Скотт услышал сухой шелест материи. Потом она села, и на ее половине прогнулся матрац. Затем она вытянула ноги, и Скотт услышал, как ее голова мягко упала на подушку. Весь в напряжении, он лежал, чего-то ожидая.
Через минуту Скотт услышал шелест шелковой ткани и почувствовал, как рука жены коснулась его груди.
— Что это такое? — спросила она тихо.
Скотт молчал.
Она приподнялась на локте.
— Скотт, это твое кольцо, — сказала она, ощупывая тонкую цепочку, и Скотт почувствовал, как та чуть-чуть врезалась ему в шею. — И ты давно носишь его вот так?
— С того времени, как снял с пальца, — ответил Скотт.
С минуту они молчали. Затем он услышал ее полный любви голос:
— О любимый!
Руки жены призывно обвились вокруг Скотта, и сквозь ее шелковую рубашку он вдруг почувствовал жар прижимающегося к нему тела. Она впилась в его рот своими ищущими губами и словно кошка вонзила ногти в его спину, отчего по всему телу Скотта пробежал озноб.
И вдруг к нему вернулась вся его сила, и притупившийся было голод по женскому телу вспыхнул вновь и вырвался на волю молчаливыми, грубыми ласками. Его руки бегали по пылающему телу Лу, трогали и ласкали его.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35