А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Он, значит, остановился и повернулся. А вы ведь знаете суперинтендента. Он побежал прямо на Хогбена — вот что он сделал, с пустыми-то руками! И Хогбен поднял пистолет и выстрелил ему в лицо.
Сержант Балмер умолк и лишь через несколько секунд продолжал:
— А я, значит, побежал за ними следом. Суперинтендент запретил мне таскать с собой заряженное оружие. Я поклялся, что не буду. Но пистолет у меня был. Я подался вперед, чтобы не промазать, и выстрелил подонку Хогбену прямо между глаз. И вот как перед Богом истинным, я горжусь, что это сделал!
Мистер Мейн, наконец, нарушил общее оцепенение.
— Чевиот сам виноват! — вскричал он со злобой. Нервы его были взвинчены до предела. — «Огонь, гори! Котел, кипи!» Он говорил так про Маргарет Ренфру. А сам так и не понял, так и не узнал, что эти слова относились более всего к нему самому! — Мистер Мейн опомнился. — Леди Дрейтон! Прошу прощения… Я вовсе не имел в виду… — Голос его дрогнул и затих.
Флора все еще стояла без движения. Она ни на кого не смотрела и не говорила. Только губы у нее дрожали. А шум тем временем приближался. Языки пламени ярко окрасили небо.
Эпилог
«О, женщина! В часы свободы…»
Когда Чевиот увидел, как Хогбен разворачивается, черный на фоне пламени и дерущихся в отдалении людей, он понял, что сейчас произойдет, и тут же молния вылетела из серебристого пистолетного ствола.
Когда Хогбен спустил курок, Чевиот произнес единственное слово:
— Флора!
Что-то тяжелое ударило ему по голове. Так Чевиоту, во всяком случае, показалось, хотя вспышки он не видел и выстрела не слышал. В мозгу промелькнуло только: странно, что он падает вперед, а не назад, ведь он бежал навстречу пуле.
Потом — темнота и больше ничего.
Он не мог сказать, долго ли пробыл в темноте. Он слышал какое-то движение, дрожь; внешние края мрака подергивались рябью. Он что-то ощущал мышцами, сердцем и нервами. Одна мысль забрезжила у него в мозгу и изумила его.
Если он умер, то, разумеется, не может думать. И уж конечно, не может ничего слышать!
— Суперинтендент! — позвал чей-то голос.
Чевиот поднял голову, которая ужасно болела, и с трудом вгляделся в расплывчатое пятно. Он стоял на коленях, в довольно странной позе, прислонившись к дверце какого-то кеба.
— Я ничего не мог поделать! — повторял голос снова и снова в некотором отдалении. — Да и как мне увидеть, в таком-то тумане, если машина выезжает прямо из ворот и хрясь мне прямо в передний бампер!
— Пуля! — произнес Чевиот. — Должно быть, он промазал!
— Какая пуля? — спросил голос совсем близко. И тут он узнал голос.
Он поднял голову повыше, просунул ее в открытое окошко такси. Вокруг него белел октябрьский туман. Шляпа у него была мягкая, современная. В тумане слева маячили огни какого-то паба.
Вглядевшись, он увидел впереди высокие арки железных ворот — то был западный вход, разделявший Центральный и Южный Скотленд-Ярд. Его такси перегородила дорогу машина, на крыше которой, на светящейся панели, были написаны черные буквы «ПОЛИЦИЯ».
— Разве вы знака не видите? — спрашивал полицейский у таксиста. — Сюда запрещен въезд общественного транспорта!
— Осторожнее, мистер Чевиот! — сказал сержант Бойс, помогавший инспектору Гастингсу руководить ночной сменой в Центральном Скотленд-Ярде.
— Ммм… да.
— Вас здорово стукнуло по голове, — продолжал сержант Бойс. Как и все ночные дежурные, он был в форме. — Вас здорово стукнуло, когда машины столкнулись и вы ударились о ручку дверцы. Но кожа не содрана; только шишка. Берите меня за руку и вылезайте.
Чевиот взял сержанта за руку и вылез на гладкий тротуар. Время скользнуло назад; время скользнуло на место.
— Но не во сне же мне все приснилось! — проговорил Чевиот.
— Нет, нет, конечно, не во сне. Кстати, полчаса назад звонила ваша жена. Она сказала, что приедет за вами и отвезет вас домой на машине. Не пугайте ее! Сейчас она в кабинете и…
— Не приснилось же! — повторял Чевиот.
— Полегче, суперинтендент!
— Убийство полностью раскрыто, — продолжал Чевиот, все еще до конца не понимая, на каком он свете. — Все, до мельчайших подробностей. Но остального я так и не узнаю, и спросить не у кого. Я действительно находился в 1829 году. Прошлое повторяется! И ведь я никогда прежде не видел гравюр с изображением старого Парламента…
— Послушайте-ка, суперинтендент…
— …не читал описания стрелкового тира Джо Мантона, не знал, в каком доме по Дэвис-стрит он находился. Смешались моя настоящая жизнь и та жизнь, о которой я и не мечтал… Я не могу разделить их. Если только она… она…
Послышались легкие шаги; каблучки стучали по тротуару все ближе, ближе… и вот в проеме арки показалась женская фигурка.
— Все в порядке, сэр? Вот ваша жена.
В голове у Чевиота прояснилось. И так же, только с трудом, прояснилось у него в сердце.
Руки женщины обвились вокруг него, и он обнял ее в ответ. Из тумана на него смотрели те же синие глаза. Он увидел тот же рот, ту же белую кожу, те же золотые волосы под современной шляпкой — все было таким же, как тогда — перед тем, как растаять.
— Привет, любимый, — сказала Флора.
Примечания для любознательных
Во-первых, в доказательство того, что Чевиот цитировал не вымышленную книгу, позвольте представить фотокопию ее титульного листа. Лист значительно уменьшен в масштабе, иначе он не поместился бы ни в одну книгу обычного формата.
Нет необходимости указывать, что духовые ружья были хорошо известны в 1824 году, когда книга была издана, то есть за пять лет до того, как разворачиваются события в романе.
Чевиот в доказательство того, что и в то время преступники умело заметали следы, зачитывает следующий отрывок:
«…Духовое ружье напоминало узловатую трость и содержало не менее шестнадцати зарядов. Производят выстрел, нажимая пальцем на один из узлов, причем раздается лишь тихое жужжание, едва слышное даже человеку, который случайно окажется рядом».
И второй, где описано оружие, с помощью которого было совершено убийство в романе «Огонь, гори!»:
«…после того, как Вудлег спать; и когда тот заснет, Джон Тартелл, закутанный в морской плащ, должен был проникнуть в дом, отперев парадную дверь ключом Проберта, подняться в спальню Вуда и убить его выстрелом в сердце из духового ружья. Затем он намерен был вложить в правую руку Вуда маленький разряженный пистолет, дабы создать видимость того, что Вуд застрелился. После Тартелл собирался выйти из дома и отправиться спать. Спустя какое-то время Проберт должен был подняться наверх и обнаружить Byда…»
THE
FATAL EFFECTS of GAMBLING
EXEMPLIFIED IN THE
Murder of Wm. Weare,
AND THE
TRIAL AND FATE
OF
JOHN THURTELL, THE MURDERER,
AND
This Accomplices;
WITH
BIOGRAPHICAL SKETCHES OF THE PARTIES CONCERNED,
AND
A COMMENT ON THE EXTRAORDINARY CIRCUMSTANCES DEVELOPED IN THE
NARRATIVE, IN WHICH GAMBLING IS PROVED TO BE THE SOURCE OP
FORGERY. ROBBERY. MURDER AND GENERAL DEMORALIZATION.
TO WHICH IS ADDED, THE
GAMBLER'S
SCOURGE;
A COMPLETE EXPOSE OF
THE WHOLE SYSTEM OF GAMBLING Ш THE
METROPOLIS; WITH
MEMOIRS AND ANECDOTES OF NOTORIOUS BLACKLEGS.
« — Shame, beggary, and imprisonment, unpitied misery, the stinge of conscience, and the curses of mankind, shall make life hateful to him — till at last his own hand end him.» — Gamester
ILLUSTRATED BY PORTRAITS DRAWN FROM LIFE, AND OTHER COPPERPLATE ENGRAVINGS OF PECULIAR INTEREST.
LONDON:
PUBLISHED BY THOMAS KELLY. PATERNOSTER-ROW
MDCCCXXIV
Действительно, духовые ружья существовали и ранее. Почти во всех биографиях короля Георга Четвертого, от современной ему скандальной биографии Гюйша («Мемуары короля Георга Четвертого» в 2-х тт. Лондон: Изд-во Томаса Келли, 1831) до блестящего современного исследования Роджера Фулфорда («Георг Четвертый». Лондон: Дакуорт, 1935), упоминается о пулевом отверстии в оконном стекле его кареты. Следовательно, духовые ружья были изобретены в начале XIX века.
Манеры, обычаи, речь
Выражаю надежду, что читателям захочется больше узнать о двадцатых — начале тридцатых годов XIX века. Данный период сравнительно скупо представлен в литературе. Возмущенные выходками короля Георга и его распутных братьев в период Регентства (1811 — 1820), представители высшего общества и среднего класса ударились в другую крайность: их отличали строгие правила приличия и рафинированность манер и речи. Многое из того, что называют «викторианскими нравами», существовало задолго до королевы Виктории. Тем не менее в целом в обществе начала XIX века царили разнузданность и разврат.
Какими же были на самом деле люди той эпохи? Как они думали, действовали, разговаривали?
Кое-что можно почерпнуть у широко известных официальных летописцев, например Джона Уилсона Крокера («Записки», под ред. Луиса Дженнингса, в трех томах. Лондон: Изд-во Джона Мюррея, 1884) и Томаса Криви («Записки», под ред, достопочтенного сэра Герберта Максуэлла. Лондон: Изд-во Джона Мюррея, 1913).
В 1829 году Крокер занят переработкой книги Босуэлла и пишет мало. Но Криви откровенно раздражают обычаи нового века.
"Итак, — пишет он мисс Орд в марте 1829 года, — наш маленький «ранний» званый ужин прошел мило, как всегда, если не считать потрясения, какое испытали добродетельная леди Сефтон и ее великовозрастные дочери, воспитанные в полном неведении относительно существования человеческих пороков".
Криви далее клеймит «бесстыдные» и «наглые» речи гостей, среди которых, между прочим, были княгиня Эстерхази и молодой лорд Палмерстон.
Однако не нужно забывать, что Криви, как и леди Сефтон и княгиня Эстерхази, был в то время человеком пожилым; он уже забыл о том, что когда-то и сам был молод. Представляется маловероятным, чтобы в наши дни тридцати — сорокалетняя старая дева упала в обморок от разговоров, которые велись на подобном званом ужине.
Что же касается истинных воззрений тогдашних женщин, следует обратиться к «Журналу Клариссы Трент, 1800 — 1832» (под ред. С.Г. Гарда. Лондон: Изд-во Джона Лейна «Бодли-Хед лимитед», 1925). Или если брать более высокий общественный слой, к изданию «Три сестры Говард: Избранные сочинения леди Кэролайн Ласелль, леди Дувр и графини Говер, 1825 — 1833» (под ред, покойной леди Леконфилд, переработанные и дополненные Джоном Гором. Лондон: Изд-во Джона Мюррея, 1955).
Кларисса Трент прелестна и в речах своих, и в поведении. Она не ханжа, не трусиха и исписала добрых триста страниц большого формата. Она родилась в 1800 году, а дневник заканчивает своей свадьбой, состоявшейся в 1832 году. Вот что мы читаем в дневнике Трент от 5 октября 1829 года:
«Пришлось провести еще одно бессмысленное утро, отмеченное визитом леди Т, и трех ее дур-дочерей. Как обычно, не успела она усесться, как тут же заявила, что не позволит дочерям выходить замуж до своей смерти. Х в а т и т з а л и в a m ъ!» (разрядка принадлежит самой Клариссе).
К сожалению, мало кто из очевидцев в 1829 году смел так отзываться о чьих-либо речах. В сходных обстоятельствах иногда мы встречаем и такие выражения, как «подшофе», то есть «пьяный». Оно имеется на страницах «Пиквика». Или «язык у него хорошо подвешен». Широко известно восклицание Джорджа Стефенсона, изобретателя знаменитого паровоза «Ракета»: «Из всех даров природы величайшим является хорошо подвешенный язык!» (см, книгу А.А.В. Рэмзи «Сэр Роберт Пиль». Лондон: Дакуорт и К0 лимитед, 1928. С. 368).
Многое можно узнать из первого романа Дизраэли «Вивьен Грей» (1826), где живо описываются нравы и обычаи той эпохи, хотя и поданы они в сатирическом изображении. Позже Дизраэли отрекся от этого романа. Вот что он пишет в предисловии к изданию 1835 года: «Книги, написанные мальчиками, всегда страдают манерностью».
Разумеется, в «Вивьене Грее» Дизраэли еще не достиг таких высот, как в своих классических произведениях, таких как «Конингсби» или «Лотар». Однако он отрекся от первого романа, скорее всего, по другой причине.
«Вивьен Грей» пестрит измышлениями и забавными анекдотами о подлинных людях, причем выведенных под настоящими именами. Например, герой рассказывает, как Вашингтон Ирвинг, по прозвищу Монсеньер Джеффри, всегда засыпает за обедом. Однажды его, спящего, незаметно переместили в другой дом. Пробудившись, Монсеньер Джеффри начал говорить, не заметив, что его окружают совершенно другие лица.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39