А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Русские дебилы в солдатском обмундировании оставляли трупы своих товарищей на съедение собакам, минировали их и с поросячьим гоготом палили в чеченских женщин, которые из чувства милосердия предавали мертвые тела земле.
Неповоротливость, тупость информационной махины, управляемой такими, как Лиходеев, ужасала Иссидора Гуровича.
— Значит так, сынок, — сказал он. — Еще раз увижу благородного бандита-чеченца, и я тебе даже звонить не буду. Тебе уже другие люди позвонят.
— Разумеется, разумеется, я же не враг себе, — плачущим голосом залепетал придурок. — Но посудите сами, Иссидор Гурович. Сколько пленки отснято, уникальные кадры... Может, вперемежку давать, в виде компота, как бы объективное мнение? Разные точки зрения и прочее?..
— Много пленки, говоришь?
— Очень много... Одна Еленушка Масюк...
— Еще один прокол, — прервал Самарин навязчивое жужжание, — и вместе со своим Масюком вы всю эту пленку сожрете под присмотром тех самых чеченских рыцарей.
Лиходеев сытно икнул в трубку.
Второе, реклама. Тут тоже ситуация изменилась кардинально. Если полгода назад было вполне разумно будоражить общественное сознание бесконечным празничным зрелищем дорогих мебелей, сытных, сверкающих яств, избытком суперсовременной техники, горами жвачки и океанами хмельных напитков, то теперь, когда в регионах голодные толпы дикарей того гляди взбунтуются, следовало строго дозировать возбудительные средства, избегая преждевременного взрыва, который сейчас был на руку лишь региональным баронам. В рекламные ролики, наполненные тошнотворным, визгливым западным блудом, необходимо ввести сентиментальную, грустную ноту, близкую трепетному сердцу вымирающего россиянина. Бунт хорош, когда он спланирован, как, к примеру. Останкинская бойня в 93-м году.
— Ты чего зациклился на этих прокладках, Лиходеев? — угрожающе поинтересовался Самарин. — У тебя что, баба не подмывается?
— Так ведь хорошо платят, Иссидор Гурович, — пискнул крысенок.
— Листьеву тоже платили, — напомнил хозяин, решив, что на сегодня хватит наставлений, и, не прощаясь, повесил трубку.
К приходу китаез он переоделся в парадный темно-синий костюм, не забыв прицепить на лацкан звездочку Героя Социалистического труда. Восточные люди, как подсказывал ему опыт, придают особое значение символике: золотая безделушка из числа тех, что преданы анафеме в России, должна была намекнуть гостям на общность идеалов либо на политическую стойкость принимающего их человека. И то, и другое неплохо.
Линь-Сяо-Ши — по собранным сведениям один из крупнейших финансовых воротил, а также влиятельный партийный чиновник в Поднебесной — находился в Москве с приватным визитом и прикатил на скромном светло-коричневом седане в сопровождении всего лишь переводчика и двух узкоглазых горилл-телохранителей. Встречу организовал Шерстобитов, это был далеко не первый контакт такого рода. Китайские товарищи умели просчитывать будущее и хорошо понимали, что российский увалень, растерявший все свои амбиции, стоящий на коленях не только перед смеющимся Биллом, но и перед задыхающейся в собственных испражнениях Европой, скоро вынужден будет явиться к ним за милостыней. В ожидании этого часа они все энергичнее прощупывали некогда задиристого соседа, стремясь уяснить, окончательно ли он пропил свои мозги.
Самарин принял дорогого гостя в изысканном интерьере "бархатной" гостиной по полуофициальному этикету, сердечно, с советским шампанским и заунывной восточной музыкой, негромко льющейся из-за тяжелых портьер; и получил большое удовольствие оттого, что по количеству улыбок и поз, выражающих почтительность и радость, запросто перещеголял маленького китаезу, который еле успевал отвечать поклоном на поклон, рукопожатием на рукопожатие, пока не плюхнулся без сил в подставленное для него огромное кресло, напоминающее трон, где чуть не утонул с головой. Две розовощекие, нарумяненные русские красавицы, завернутые до пят в цветастые балахоны, ярко пылая от избытка целомудрия, бросились к Линь-Сяо и помогли ему сесть более или менее прямо. Худенький китаец от их неожиданного напора покрылся коричневой испариной, но продолжал слащаво улыбаться.
— Покорные славянские рабыни, — через переводчика пояснил Иссидор Гурович. — Снабжаем всю Европу, отдаем за бесценок. Этих двух примите в подарок, уважаемый учитель. Лучших кровей барышни. Останетесь довольны.
— Не хочу, не хочу! — в сильном волнении, смеясь, китаец замахал руками, но видно было, что польщен и тронут.
Беседа длилась около получаса, но высказано было много. Можно даже сказать, высказано было главное, хотя и обиняком. Самарин и не надеялся на откровенность китайца. Ни его положение, ни обстановка, в которой они встретились, к этому не располагали. Линь-Сяо-Ши, выпив бокал шампанского, превратился в сплошную, сияющую солнечной улыбкой, восточную шараду, хотя его визит был красноречивее иных Признаний. Он с таким пылом превозносил победившую в России демократию и ее новых правителей, сумевших за сказочно короткий срок разбазарить все, что было накоплено веками ("скачок в мировую цивилизацию!"), так восхищенно закатывал глазки, произнося имена "гениальных экономистов" Чубайса и Немцова, так наивно радовался личной дружбе российского президента с Биллом и Гельмутом, что не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: с нынешним режимом серьезное деловое сотрудничество для него и для тех, кто за ним стоит, исключено.
Самарин отлично его понимал. Чтобы возродиться, Китаю понадобилось мучительное столетие, и крах могучего соседа он наблюдал с печальной усмешкой. Урок сокрушения империи может потешить лишь безумца, чей дикий хохот на пепелище является верным знаком свершившегося наказания Господня. В России партийного хама, размахивающего вслед за Америкой ядерной удавкой над миром, сменил на троне многоликий ворюга с сумеречным, параноидальным сознанием, и это пугало, настораживало миролюбивых, добродетельных китайских товарищей. Осторожный китаец не говорил об этом прямо, но именно таков был смысл его витиеватых иносказаний. Иссидор Гурович ответил простосердечно, у него не было нужды темнить.
— Им осталось править год-два-три, не больше, — сказал он. — К власти придут нормальные люди. Мы хотим вернуть пятидесятые годы, заново породниться. Наши и китайские дети полюбят песни отцов. Вот наше святое желание.
Линь-Сяо-Ши опустил глаза и сделал вид, что не расслышал. Ответил так:
— Приезжайте к нам. Я познакомлю вас кое с кем, и вы убедитесь, как далеко простирается наша заинтересованность.
— Приеду, — пообещал Иссидор Гурович. — Может быть, осенью. Или зимой.
— Лучше осенью, — улыбнулся китаеза. — Не надо надолго оттягивать.
На прощание Иссидор Гурович вручил гостю, вместо двух красавиц, малахитовую шкатулку, небольшую, но изумительной работы, набитую драгоценными камушками. Это был царский подарок: шкатулка вместе с содержимым тянула не меньше, чем на полмиллиона.
— Привет от уральских товарищей, — сказал он. — В том ларце их сердце, полное надежды.
Линь-Сяо-Ши замешкался, не решился сразу принять дар, потом кивнул телохранителю, и тот чуть ли не вырвал шкатулку у Самарина из рук, не изменив застывшего навеки выражения каменного лица. Иссидор Гурович смешливо подумал, что с этим парнем смело можно идти в разведку.
Он проводил гостя до машины, по настеленному от порога алому ковровому покрытию. Прощальный обмен любезностями занял не больше пяти минут, и напоследок, словно в неудержимом порыве, Самарин обнял тщедушного на вид китаезу, с удивлением ощутив под пальцами накачанные жгуты спинных мышц. Чужими встретились, братьями расстались. Москва — Пекин — дружба навек.
В саду стояла тишина, как перед грозой. Небо светилось алым закатным огнем. Пахло отцветшей сиренью.
Усталый, он присел в плетеное кресло и прикрыл глаза, подставя лицо летнему ветерку. В доме и в многочисленных пристройках было полно людей — охрана, слуги, челядь, — но никто ни единым звуком, даже в мыслях не посмел бы нарушить вечернюю задумчивость владыки.
В девять часов ему сообщили, что явился Никита Архангельский и, как ведено, ждет в кабинете. Иссидор Гурович, перебарывая дрему, спихнул осоловелых девчушек на пол, отчего они в восторге завизжали, снова накинул халат и быстро прошел в кабинет. В углу у камина сидел черный человек и грел руки над давно потухшими углями. Как всегда, увидя его, Иссидор Гурович ощутил странный, истомный толчок сердечной крови.
— Никита, ты? — спросил негромко.
— Я, хозяин, — отозвалось из угла, будто из подземелья. — Зачем звал в такую-то поздноту? Или что, без Никиты до утра не дожить?
Глава 7
В КЛИНИКЕ ПОЮРОВСКОГО
Злобная сила швыряла его от стены к стене. Наконец повалился на кушетку, ловя руками сердце. От ужаса свело скулы: сейчас умру!
— Лена-а! Ленка, ., твою мать!
Вбежала перепуганная Лена Сомова, ухватистая медсестра, чтоб ей шило в глотку!
— Что с вами, Василий Оскарович?!
— Коли, дура! Быстро! Задыхаюсь, не видишь?
Помчалась за шприцем, тут же вернулась, бледная, жирная свинья. Боже, кого пригрел! Но не успел снова рявкнуть, уже игла в вене. Вкатила полную закладку.
— Что за коктейль?
— Как вы любите, Василий Оскарович. Может быть...
— Все, довольно. Ступай отсюда, засранка!
Шмыгнула к дверям, крутнув ядреными ягодицами.
Ему стало смешно. По жилам и сосудикам сладко прокатилась медикаментозная одурь.
— Ленка! Сомова! Мать твою!..
— Я здесь, доктор.
Потянулся, чтобы ущипнуть за задницу, но рука бессильно повисла.
— Немедленно ко мне Крайнюка.
Убежала, сгинула. Поюровский расслабился, взял себя в руки. Вот значит как. Министерская крыса Шахов решил его прижать. Подговорил Борьку Сумского, своего дружка. Бездари, паяцы! Хотят диктовать условия, перекрыть кислород. Слабо, господа! Со мной эти штуки не пройдут. Присылайте еще хоть десять уведомлений.
Заблокировали счета в банке... Но это даже хорошо: открыли карты. Теперь он знает, чего от них ждать. Шахов обкакался от страха. Мелкая, убогая душонка. В голове две извилины. Спарился с Катькой Завальнюк и тем утвердил себя в мире. Поюровский видел ее пару раз: чтобы переспать с такой корягой, нужно родиться козлом. Наплодили двуногих вошей. Он, Поюровский, всего добился в жизни умом и талантом. Он вам не чета. То же самое и Борька Сумской, вонючий банкиришка.
Оседлал зеленого конька, очкастый компьютер, и решил, что все ему подвластно. Ошибаетесь, Боря и Леня, скоро вас ждут большие потрясения. И все-таки напрасно он сунулся в банк "Заречный", поверил Шахову, подставился, не учел, не предвидел. Это стыдно, но объяснимо.
Поюровский доверчив, как все гении. Но его ответные удары будут страшны.
У него есть одно слабое место, о да! Он увяз в этой проклятой земле, которая испокон веку, и при царях, и при монголах, была совдепией и таковой останется навсегда. На этой почве не бывает перемен. Абсолютно правы те, кто говорит, что Россия не имеет права на существование, во всяком случае, на самостоятельное существование, и все, что она может дать остальному, разумному человечеству — это стратегическое и биологическое сырье. В этом ее судьбоносное предназначение, и чем скорее эта истина станет очевидной для всех, тем лучше. Но сам Поюровский осел в этом болоте прочно, весь его бизнес здесь.
Ленька Шахов боится, что их засекли, ему не нравится размах, с которым действует Поюровский. Кто засек-то, дурашка? Забавный парадокс. Ему, Поюровскому, к шестидесяти подвалило, но он бесстрашен и дерзок, как юный воитель, а этому молокососу, присосавшемуся к тестю-министру, все еще снятся советские сны, все еще пугают его призраки коммунячьего ига.
Отворилась дверь, вошел озабоченный Крайнюк.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53