А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Одно предательство по отношению к моей вере в тебя. Какую убогую жизнь мы вели? Чем ты отличался от миллионов серых людишек, живущих от зарплаты до пенсии? Если бы ты не чувствовал себя предателем, то выбросил бы этого макаронника за дверь. Так нет! Сразу смекнул, что не сможешь тягаться с ним. Что, воспротивившись моему уходу, будешь обязан создать мне те самые условия, на которые я рассчитывала в Италии! Поэтому и согласился на развод, предатель!»
С тех пор он и не мог понять — кто же кого предал. Из туалета Рябушкин вернулся не один. Рядом с ним пружинистой спортивной походкой шел молодой низколобый парень лет тридцати. С широченными плечами, обтянутыми черным вязаным свитером с глубоким вырезом. В черных волосах на груди блестел крупный золотой крест.
— Посмотри на этого придурка, — кричал Рябушкин, подталкивая спутника к Евгению. — Он нам хочет объяснить, что такое предательство! Нам?! Профессорам в этом вопросе?! Спроси его, спроси!
Низколобый смотрел неприветливо. От его взгляда хотелось увернуться, как от брошенного в тебя камня.
Опасаясь столкновения, Евгений протянул руку:
— Петелин. Будем знакомы.
— Нахичивань. Ваня. Что за спор?
— Никакого, — заверил Евгений. — Николай про жену рассказывал.
— Он всем рассказывает. Какие проблемы?
— Спроси его, Вань, спроси! — настаивал Рябушкин, которому шампанское, видимо, ударило в голову. — Он же, наверное, понятия не имеет, кто такой Ваня — Нахичивань!
— Обо мне всей России известно, — нехотя согласился Нахичивань. — Пять сберкасс, три банка на моем счету. Понял?
— Так это вас приговорили к высшей мере? — вспомнил Евгений о споре в газетах вокруг этого бандита.
Вопрос явно доставил удовольствие низколобому налетчику. Он довольно хмыкнул:
— А говоришь — не слышал.
— И кого — то расстреляли вместо вас? — не смог сдержать ужаса Евгений.
— Приговор приведен в исполнение. Так что правосудие восторжествовало. Еще вопросы есть?
— Нет.
— Это хорошо, что не любопытный. Давай выпьем. А с лысым не спорь.
Рябушкин, нырнув за стойку, достал стакан для Вани и пожаловался:
— Он считает, что меня предала жена.
— Уже не считаю, — печально признался Евгений. Предложение низколобого его несколько успокоило. Он еще не знал, что конфликты между обитателями подземелья не допускались. Каждый клиент имел свою цену, и десятки камер слежения контролировали ситуацию, чтобы в любой момент охрана могла воспрепятствовать драке или членовредительству. Зато оскорблять друг друга можно было, не стесняясь в выражениях.
— Предательство — единственная правда между людьми, — строго произнес Нахичивань. Налив полстакана виски, разом выпил, поморщившись. — С самого рождения все предают друг друга. На этом основаны бизнес, торговля и любое государство. А как иначе? Человек, если он не полный идиот, делает то, что ему выгодно. Но раз выгодно мне, то невыгодно тебе. Потому что всем выгодно быть не может. Единственное, что сделали умные люди, так это заменили слово «предать» на два других — «подставить» и «кинуть». Вот и живем — кого кидаем, кого подставляем, а кто — то кидает и подставляет нас. И какие проблемы? Лысого жена не предала. Она его «заказала». Любил он ее. А Танька сначала заказывала манто, потом брюлики, потом тачки, потом виллу в Каннах, ну и в конце концов — господина Рябушкина. Чувствуешь разницу?
— Чувствую. Давай выпьем! — у Евгения от тирады Нахичивани улучшилось настроение. Приятно было находиться в компании людей, которых «кинули» так же, как и его. Из объяснений налетчика он понял основное — здесь даже у самых низколобых вырабатывается философский взгляд на жизнь. У попавших сюда очень скоро пропадало желание жаловаться и пенять на судьбу. Каждый из них, находясь на воле, понимал, что рано или поздно все закончится контрольным выстрелом в голову, поэтому временная отсрочка, купленная за деньги с самых секретных счетов, — возможность впервые в жизни окончательно расслабиться.
Так следовало поступать и Евгению. Только в отличие от остальных обитателей «рая для богатых», он в реальной жизни не смог насладиться ни роскошью, ни женщинами, ни богатством. Зато при скромности его прошлых запросов жизнь под землей с виски, устрицами и женщинами, пахнущими «Шанель», действительно можно было воспринять как компенсацию за неудачно выбранную судьбу.
Допив бутылку, Евгений почувствовал, что тоже становится философом. И только мысли о Кире не давали ему покоя.
Глава 29
В клинике Киры творилось нечто невообразимое. Ариадна Васильевна окрепла, пересела с травматологической кровати на механизированное по последнему слову техники инвалидное кресло и принялась наводить свой порядок. Она бесшумно каталась по коридорам, совала нос во все углы, начиная от туалетов и заканчивая операционной, нервировала персонал, делала бестактные замечания с видом новой придирчивой хозяйки больницы.
Чаще других вступал с ней в выяснения отношений Петр Наумович. При виде старухи его благостное светлое лицо приобретало багровый оттенок. Присущий ему юмор испарялся, и он начинал кричать.
— Сколько можно просить, чтобы вы оставались в своей палате! Здесь не банк и не богоугодное заведение! В клинике люди либо лечатся, либо умирают! Здоровым здесь делать нечего!
— Кому где находиться, буду решать я! — в ответ ледяным тоном сообщала Ариадна Васильевна. — Вы тут все существуете на деньги моего сына.
От этой фразы Чиланзаров терял остатки терпения. Срывал с себя халат, бросал его медсестре и гневно заявлял:
— Ноги моей больше не будет в этой клинике! — после чего с шумом врывался в кабинет к Кире.
— Опять? — уныло спрашивала она.
Петр Наумович молча махал рукой, доставал из шкафчика водку, выпивал подряд две маленькие рюмочки и тяжело опускался в кресло.
— Хорошо, перевезем ее домой, — ни о чем не спрашивая, соглашалась Кира. — Ты сам настоял, чтобы она прошла еще один реабилитационный курс.
— Я доктор. Моя обязанность — поставить ее на ноги, после чего задушить собственными руками.
— Ну, ну… И без тебя немало людей, готовых пойти на это. Каждый должен заниматься своим делом.
Отдышавшись, Чиланзаров взял себя в руки.
— Кира, пока мы будем существовать на ее деньги, она не даст спокойно работать.
— Кто тебе сказал, что мы существуем на них? Никому, даже близкому другу Петру Наумовичу, она никогда не признавалась, что получала материальную поддержку от Артема. Более того, поскольку это происходило не напрямую, а через посреднические фирмы, Кира и сама перестала испытывать чувство благодарности к бывшему мужу. Ведь деньги тратились не на ее женские прихоти, а на помощь людям. Все вокруг понимали, что без Артема тут не обходится, но тактично предпочитали не задавать откровенных вопросов. Вторжение старухи в систему финансирования грозило тяжелыми последствиями, вплоть до потери клиники. Этого Кира допустить не могла. Поэтому после одного из скандалов, возникших между Чиланзаровым и Ариадной Васильевной, впервые подумала о завещании. Она решила отказаться от него в обмен на гарантии финансирования клиники. О чем и сообщила Петру Наумовичу.
Рассказ о визите Сурова и сделанном им предложении Чиланзаров выслушал внимательно. Без иронических комментариев и скептических оценок.
— Его предложение плохо пахнет. Обычно передел собственности намного кровавей, чем ее присвоение. Ада без боя не сдастся. А это означает еще одно убийство.
— Поэтому я и хочу отказаться в ее пользу.
— Наивно полагаешь, что тебе позволят это сделать?
— Кто?
— Те, кого представляет твой Суров.
— Не посмеют.
— О… сомневаюсь.
— Петя, ну не убьют же они меня?
— Почему?
Трогательное отношение Чиланзарова к ней всегда обезоруживало Киру. Пожалуй, он был единственным ее другом, который на сто процентов соответствовал этому понятию. Иногда ее раздражала его осторожность и готовность в любой ситуации из массы вариантов прогнозировать самый пессимистический. Но уж если на чем — то настаивал, то можно было верить беспрекословно. При этом с характерным прищуром правого глаза он напоминал: «Если хирург принял решение оперировать, то отрезает навсегда».
— Что же мне делать? — нервно закуривая, спросила Кира.
— Не предпринимать никаких самостоятельных шагов. Я должен быть рядом. Чем больше людей будет в курсе этого завещания, тем сложнее при случае от тебя избавиться.
— Может, дать утечку в прессу?
— Не вздумай! Сейчас необходимо обеспечить надежную охрану Аде. Придется ее оставить в клинике. И хорошо бы распустить слух, что у нее начались осложнения… Только, чтобы она не моталась в своей коляске по коридорам! — взвился он, внезапно вспомнив обиду.
— Отлично! — согласилась Кира. — Пусть думают, что она при смерти. Тогда никто не станет на нее покушаться.
— И никаких посещений.
— А как это сделать?
— Не знаю. Придумай что — нибудь.
— Может, посадить ее на депрессанты?
— Я давал клятву Гиппократа, — развел руками Чиланзаров.
— Хорошо, посоветуюсь с Алей.
— Надеюсь, две бабы найдут средство угомонить третью. А мне пора к больным. Они здесь тоже имеются.
* * *
Не подозревая о «заговоре врачей», Ариадна Васильевна перебралась в комнату отдыха персонала и устроила в ней свой кабинет, куда вызывала для доклада руководство банка. И Хапсаев, и Усиков, и даже Фрунтова держались с ней подчеркнуто вежливо, но настороженно, что рождало в ее душе подозрительность. Не на кого было опереться. Поэтому с нетерпением ждала появления Петелина. Но в назначенный час вместо него явился мрачный Смеян.
— Что еще? — предчувствуя неладное, спросила она.
— Волохова застрелили.
— Гену? Он же был у меня недавно!
— Убил предположительно официант. В клубе. Там обнаружили еще два трупа — управляющего и повара. Я на всякий случай отменил приезд Петелина к вам.
— Почему?
— Нужно получить информацию об этом убийстве. Не исключено, что могут быть затронуты интересы банка.
— — С чего бы?
— — Волохов встречался со многими заинтересованными лицами. С Крюгером, Вакулой и, что очень настораживает, с Суровым.
— — Мужем Киры? Они друзья? — встрепенулась Ариадна Васильевна. Она быстро достала сигарету и закурила.
Смеян последовал ее примеру. Неторопливо набил трубку, спокойно раскурил. О его внутреннем напряжении свидетельствовали три глубокие морщины, одна из которых рассекла лоб, а две другие легли бороздами по щекам.
— Не тяни! — приказала Ариадна Васильевна. Осмотрела комнату отдыха, похожую скорее на гостиную «новых русских», с множеством золотой лепнины на потолке, с картинами в тяжелых рамах, с экстравагантной стильной итальянской мебелью и аквариумом в полстены. — Здесь нет подслушивающих устройств. Если ты их не установил.
— Я боюсь не стен, а вас, — Смеян задумчиво постучи мундштуком трубки о верхние зубы.
— И правильно делаешь, — согласилась Ариадна Васильевна.
Смеян в который раз отметил про себя твердокаменность характера старухи. Она не позволяла никому давить на себя и не принимала в свой адрес никаких даже самых незначительных упреков. А уж попытки уличить ее во вранье или двуличии обречены были на провал.
— Мне бы не хотелось, чтобы сведения, которыми я с вами поделюсь, раньше времени получили огласку.
— Это зависит от их ценности, — не сдавалась она.
— Речь пойдет об убийце вашего сына… Сигарета выпала из ее руки на зеленый пушистый ковролин. Именно такой реакции Смеян и ожидал. Он поднял окурок, затушил, протянул ей пепельницу.
— Тебе известно его имя? — с трудом выговорила старуха, резко подавшись вперед.
— Пожалуй…
Об этой минуте Ариадна Васильевна мечтала долгими бессонными ночами, ради этого известия жила и выживала. Впившись взглядом в Смеяна, она вся превратилась в слух.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56