А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Тогда зачем «стой» кричал? Не окликнул бы, верняком завалил.
— Хотел убедиться, что там кореец…
На самом деле все обстояло значительно проще. Человек в тайге с автоматом Калашникова в руках по разумению Тереха не мог оказаться обычным охотником. Им скорее всего был либо свой — спецназовец, либо кореец или один из тех, кто совершил нападение на вертолет. В таких условиях главным было не подстрелить кого-то из своих. Все остальных оставлять в живых Тереху представлялось опасным. Автомат в руках не сулил ничего хорошего человеку, имевшему только пистолет.
В критических ситуациях, когда нервы напряжены и чувства обострены, чаще всего логику поведения определяет не разум, а оружие. Выстрелить и потом понять, что ошибся — куда проще и безопаснее, нежели упасть пораженным чужим выстрелом и даже не успеть ощутить сожаления, что не бабахнул первым.
Мисюра догадывался об истинных причинах, заставивших его противника пальнуть по нему, но он только съязвил:
— Молоток! Значит, ты выстрелил потому, что я похож на сына Пхеньяна. Так?
— Пошел ты, остряк.
— И все же, зачем стрелял?
— Ты не знаешь?
— Нет.
— И никого здесь не встречал?
— Вот тебя. До этого двух корейцев. Поцапался с ними. Одного пришлось остудить.
— Значит, о золоте знать не знаешь и видеть его не видел?
— Золото? Ты потерял, что ли? Тогда давай, скажи где, я поищу.
— Ты мне мозги не впаривай, мужик. От тебя так и пахнет металлом. Я это понял, когда тебя задержал в первый раз.
— Такое надо будет оказать. Я охотник, ты понял?
— Меня пальцем делали? — Майор шевельнул ногой и болезненно скривился. — Эти места гиблые. Сюда на охоту не ходят.
Мисюра тут же отыгрался.
— Чем тебя делали сразу видно. Я об этом и не подумал. Все-то ты знаешь, майор. Оттого и умник такой. — Мисюра покрутил в руках пистолет, разглядывая его со всех сторон.
— Хорошая машинка, — сказал он грустно. — Как ты из нее промахнулся? Я бы ни за что…
Майор понял эти слова по-своему.
— Бей, что тянуть…
Голос его дрогнул.
— Куда? — спросил Мисюра жестко. — В лоб?
— Сволочь! — Майор полоснул грязной руганью, явно пытаясь подбодрить себя. Он картинно, как это иногда показывают в кино, рванул на груди куртку. — Бей! На-а!
— А почему не в затылок? У вас вроде так принято?
— Гад, кончай издеваться!
— Я издеваюсь?! — Голос Мисюры сорвался в хрип. — Или не знаешь, как это в ментовке делают? Такие как ты… Герои с ясными глазами и лицами, закрытыми масками…
— Стреляй, прошу по-людски,
Голос майор прозвучал иначе, чем минутой раньше — спокойно и обреченно. Рвать на себе одежду он уже не пытался.
Мисюра разрядил пистолет и высыпал из обоймы патроны. Золотистые желуди легли на заскорузлую ладонь. Мисюра потряс их, будто проверял — сколько тянут на вес.
— Маловато желудей, гражданин начальник. Маловато. Особенно для хорошего дела.
— Для тебя и одного хватило бы.
Мисюра грустно усмехнулся.
— У такого как ты стрелка? Сомневаюсь. А я на тебя, между прочим, и одного тратить не стану. Оставлю здесь, и загнешься, так сказать при неисполненном долге. Во обидно-то будет. Верно?
— Оставляй.
Майор прикрыл глаза. Ему и на самом деле было очень худо.
Осмотрев патроны, Мисюра протер их пальцами и заново снарядил магазин. Сунул пистолет за пазуху.
— Ваше стало наше, — сказал он удовлетворенно. — Понял, гражданин начальник?
Позже Мисюра не раз думал о том, что в самую напряженную минуту, когда его действиями руководил не столько разум, сколько инстинкт самосохранения, ему не приходила в голову мысль о необходимости застрелить поверженного им человека. А ведь еще совсем недавно в Чечне он стрелял в людей и считал, что прав, что поступать надо именно так и по иному нельзя.
Убрав оружие, он обернулся к майору.
— Что, сильно сломался?
Мисюра кивнул на правую ногу противника, которую тот держал вытянутой в неестественном положении.
— Похоже хрустнула, — майор ответил неопределенно, но в его голосе уже не слышалось ожесточенности. — Ночью в этот хренов овраг сверзился…
— Овраг этот не хренов. Когда-то его «Золотым» называли. Тут старатели копошились. И, говорят, не без толку.
— Плевать мне, кто тут копошился. Не один черт где загибаться — в хреновой или золотой яме?
— Тоже верно, — согласился Мисюра. Помолчал, подумал. — Так что же мне с тобой делать? Бросить росомахе на харчи? Как думаешь?
Ответа не последовало.
— Ладно, лежи спокойно. Посмотрим, что у тебя с копытом.
Мисюра достал из кармана нож-лягушку, выкинул наружу острое и тонкое жало клинка. Взял спецназовца за ногу. Тот закусил губу, закрыл глаза. Тело его напряглось, закостенело.
Развязав шнурки военного ботинка с высоким берцем, Мисюра безжалостно стащил его с больной ноги, распорол брючину и сдернул со ступни мокрый грязный носок. Обнажилась худая, отвыкшая от света нога. У голеностопа фиолетовым наплывом разлилась большая опухоль. Мисюра ощупал ее со всех сторон.
— Худо. Однако попробуем. Перелома будто бы нет. Ну-ка, держись!
Он рванул ступню, слегка ее поворачивая. Терех глухо охнул и затих, безжизненно запрокинув голову.
Мисюра зачерпнул пригоршней воду в ключе и плеснул ему в лицо.
— Очухался? Теперь терпи. Сустав вроде бы встал на место. Давай, лежи.
Подумав, Мисюра отхватил ножом брючину по самое колено, нарезал из ткани ленты и туго стянул голеностоп повязкой.
Окончив врачевание, Мисюра сел на валежину, сложил нож и спросил:
— Где твой харч, командир? Куда заначил?
— Когда загремел в овраг, сидорок и посеял…
— Фефела! — определил Мисюра со злостью. — ни хрена, как я смотрю, делать тебя толком не научили. Ни харч сберечь, ни в человека попасть! Эх, во-й-а-ка!
Майор проглотил обиду молча.
Мисюра долго лазил по оврагу, чертыхался, кряхтел, пока не отыскал растерзанный росомахой сидор — вещевой мешок из защитной ткани с лямками и завязкой. Остались в нем только чай, соль, крупа, две банки жереха в томате и три пачки сигарет.
Но даже то, что осталось после пиршества росомахи обрадовало Мисюру.
— Порубаем! — объявил он с вдохновением и потер руки.
Он тут же стал собирать по склонам оврага ветки и хворост. Потом нарезал щепу, сложил ее горкой и стал обкладывать лучинками потолще. Из-за пазухи вытащил жестяную баночку из-под леденцов, постукал ею о колено, открыл и вытащил коробок спичек.
Затрепетал прикрытый ладонями бледный огонек. Лизнул стружку и зашелестел, перебегая с лучинки на лучинку. Пыхнуло и задышало жаром пламя костра.
Потом они хлебали горячую жижу — не то затируху, не то кулеш — приготовленную в котелке, который был приторочен к сидору. Ели медленно, будто нехотя. Терех потому что потерял аппетит. Мисюра — чтобы не переесть с голодухи и не начать маяться животом. Зато чаю с заваркой он выпил от пуза, и потом, отойдя в сторонку от своего пленника, прилег и обалдело млел, обливаясь потом, не имея даже сил шелохнуться.
Дневной жар спадал. Воздух быстро остывал и сырел. К Мисюре медленно возвращалась подвижность.
— Раньше у меня такие удачные деньки на охоте бывали. Тайга, ружьишко и никаких забот…
Он сплюнул далеко и ловко…
На тайгу опустились сумерки.
— Пора спать, — объявил свое решение Мисюра. Было похоже, что он утратил силу и желание бороться с усталостью. — Давай, сердечный, протяни вперед руки. Смелей. Пеленать тебя на ночь стану. Ты мне спокойный нужен…
Конечно, самым лучшим в тот момент было бы встать, сделать ручкой лежавшему на земле майору и уйти. В конце-концов он, Мисюра, не скорая помощь, не спасатель из МЧС, а если иди дальше, то вообще жертва, с которой майор уже дважды пытался покончить, но сделать этого не сумел один раз из-за обстрела, который начал кореец, а в другой из-за собственной слабости и последовавшего промаха.
Мисюра плотно стянул майору запястья мотузком, который снял с вещевого мешка и, будто извиняясь, предупредил:
— Смотри, не балуй…
Уже с момента встречи у Мисюры не раз возникало желание спросить у своего неудачливого преследователя, как и почему отряд спецназовцев оказался в тайге и за кем они охотились. Но всякий раз Мисюра усилием воли пресекал собственное любопытство. В сложившихся обстоятельствах он не представлял чем может окончиться из мирное сосуществование. Вполне возможно, что придется избавиться от пленника самым неожиданным способом — то ли ускользнуть от него в тайгу, то ли спустить курок, чтобы не мучился калека с больной ногой. А поскольку во всех случаях речь шла о спасении собственной жизни, то Мисюра не хотел связывать себя какими-то твердыми зароками. Могло случиться всякое и это приходилось иметь в виду. Значит, не стоило обременять себя знанием мелочей, которые позже будут порождать ненужные воспоминания, пробуждать угрызения совести, тревожить душу. Расставаться с незнакомыми людьми на время или навсегда куда проще, чем с теми, кого ты знаешь, кто тебе близок.
Уложив пленного, Мисюра для острастки поиграл пистолетом у самого его носа:
— Смотри, спросонок не разберусь что к чему — враз хлопну. Как муху. Машинка у меня лютая, сам знаешь…
Ночь проходила в тяжелой как болезненный бред дрёме.
Мисюра сидел, прислонившись спиной к стволу векового кедра, отгородившись от тайги зыбким пламенем костра. Жирно потрескивал огонек, полз над землей пахучий хвойный дымок.
Временами, просыпаясь и прислушиваясь к шуму ветвей, Мисюра улавливал в нем бессвязные возгласы, страстный женский шепот, испуганное бормотание стариков. Кедры встревожено шумели, будто ветер принес им неожиданную весть, и они, торопясь и захлебываясь, обсуждали ее все разом.
Рядом, вздрагивая и постанывая во сне, ворочался пленник. Временами он начинал надсадно кашлять, переворачивался лицом вниз, утыкался носом в хвою, и худая широкая спина его тряслась, как в лихорадке. Глядя на его мучения, Мисюра не выдержал.
— Погрей кишки, вояка. Может полегче станет.
Мисюра поднес к губам пленника котелок, который стоял на краю костра.
Тот, обжигаясь и тяжело сопя, глотал горячую воду. Ему, должно быть, в самом деле стало полегче, и он уснул, придвинувшись вплотную к огню. Впал в забытье и Мисюра.
Пробуждение было внезапным. Он открыл глаза, не понимая, почему ему так отчаянно не хватает воздуха. И вдруг, еще ничего не увидев, понял, что происходит.
Его пленник, отдышавшись за ночь, напал на него, навалился, стараясь связанными руками сжать горло и удушить. Но сделать этого ему не удавалось. Хватка выдавала слабость доходяги, отчаявшегося на подвиг.
Собравшись с силой, Мисюра яростно рванулся, резко подобрал ноги, уперся руками в грудь нападавшего и сильно пнул его в подбрюшье. Майор, утробно охнув, отлетел в сторону и громко застонал.
Сильно потирая рукой занемевшую шею, Мисюра поднялся и начал поправлять костер. Его противник лежал на боку, прижимая связанные руки с свежей ссадине на скуле. Глаза его недобро поблескивали. Встретившись взглядом с Мисюрой, он не столько сказал, сколько бессильно простонал:
— Убей, прошу, ради бога! Один хрен, вдвоем нам на этой земле не жить.
— И бог у тебя и хрен в одной руке, — усмехнулся Мисюра. — Ты даешь, гражданин начальник. Некультурненько так!
Вдруг, воспламенившись, гаркнул:
— Лежи, гад! Ну!
И замахнулся ногой, норовя пнуть по ребрам. Однако не пнул, сдержался. Остывая, сказал:
— Ты зачем человека разбудил? Петухи еще не пели. Ну, гад!
Подумав, сунул обе ноги пленного в вещмешок и спеленал лямками. Предупредил строго:
— Лежи и не шевелись! Еще раз что выкинешь — брошу здесь связанного. Мне терять нечего.
Отойдя к примятому месту, Мисюра снова улегся под кедр и закрыл глаза. Схватка выбила его из сил. Усталость навалилась на тело, опутала сознание липкими тенетами сумрака. Едва он прикрыл глаза, мир отдалился, стал глохнуть, и вдруг всё погрузилось в глубокую тишину…
В какой-то момент Мисюра увидел Громака.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25