А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

– Я общался с этой публикой. Они не воспринимают сотрудников прокуратуры как личных врагов. Понимают, что у тех просто работа такая.
Крейвиш, конечно, не мог не ввернуть про то, что он уже имел дело с крутыми парнями.
– Мистер Крейвиш, – огрызнулся Керт, – я не уверен, что вам приходилось сталкиваться с такими типами, как Брекстон.
– Напрасно вы не уверены.
– Попробую вам доказать, что вы переоцениваете свой опыт.
Керт достал из папки еще две фотографии и повесил их на доску рядом с остальными. На первой был рыжебородый весельчак, на второй – что-то непонятное. Темный большой предмет свисает на веревке с дерева. Похоже на изорванный спальный мешок.
– Что-то я не врубаюсь... – сказал кто-то из первого ряда.
Керт указал на первую фотографию.
– Рыжебородый детина – полицейский Арчи Траделл. Десять лет назад он участвовал в рейде против наркоторговцев в Мишн-Флэтс. Брекстон был загнан в угол – полиция штурмовала его логово. Брекстон выстрелил через пролом в двери и убил Траделла. Затем благополучно улизнул от полиции через запасной выход.
Присутствующие помолчали, словно почтили павшего товарища.
– А что на втором фото? – спросил наконец все тот же настырный голос.
– Собака, – сказал Керт.
И сразу же все на снимке стало вдруг понятно. Это был труп крупной собаки, подвешенной за задние лапы. Тело было объедено почти до костей. Как ни странно, снимок производил более угнетающее впечатление, чем снимки убитых людей.
– У Брекстона был питбультерьер. Однажды он с приятелями решил поглядеть, на что способен этот зверь. Подвесили на дерево собаку и натравили на нее питбуля. Вы видите результат. Они сами свой «подвиг» запротоколировали.
– Но... чего ради?
– Чего ради? – Керт покачал головой. – Да просто так. Зверство ради зверства. Теперь вы понимаете, что за фрукт этот Брекстон?
В аудитории царило тягостное молчание.
– Можете закатывать глаза сколько хотите, – продолжил Керт, – но факт есть факт: такие подонки, как Брекстон, существуют на свете. И бесполезно спрашивать, почему они творят то, что творят. Это все равно что добиваться от акулы ответа, почему она нападает на купающихся. Или от медведя – почему он нападает на туристов. Уж так устроен хищный зверь. А этот Брекстон – самый настоящий хищник.
Керт медленно собрал фотографии и спрятал их в папку, а папку убрал в портфель.
Затем он обвел присутствующих почти философским взглядом и закончил свою речь:
– Наша юридическая система создана не для таких типов, которые убивают с ходу, ни на секунду не задумываясь. Наша система зиждется на предположении, что в любом преступлении есть логика: люди не убивают просто так, всегда с какой-то целью и делая сознательный выбор – убивать или не убивать. Мы построили тюрьмы, чтобы держать в них преступников. У нас есть специальные программы по реабилитации негодяев. Мы последовательно практикуем политику кнута и пряника – и в итоге мы уверены, что эти люди изменятся, станут «правильными» и в соответствующей ситуации сделают правильный выбор – то есть не убьют. Вся наша изощренная юридическая система оказывается пустышкой, когда она сталкивается с типами вроде Брекстона. Потому что такой вот Брекстон ни полсекунды не думает о последствиях, он не выбирает, убить или не убить. Он просто убивает. Момент сознательного – или хотя бы более или менее сознательного решения – отсутствует начисто. Хищнику наплевать на все. Для него главное – сомкнуть челюсти и почувствовать кровь. Поэтому для нас существует только один способ остановить зло: изъять этого парня из обращения. Надеюсь, вы меня понимаете. Надеюсь, все в этой комнате меня понимают.
Прямота Керта сразила всех присутствующих – и полицейских, и юристов.
Обычно такие заявления делают с привкусом шутки или с разбитным цинизмом – обычный способ психологически оградить себя в ситуации, когда опасность становится буквально осязаемой.
Выпады против слишком мягкой Фемиды – привычный полицейский треп.
Что до юристов, то им было крайне неловко слышать слова «изъять из обращения», произнесенные на полном серьезе.
Этот Керт был пугающе прямодушен.
Возникала автоматическая необходимость возразить...
Но автоматического желания возразить – не было.
И поэтому никто возражать не стал – ни полицейские, ни юристы.
Все мы изначально горели желанием поставить на место чужака Керта. Flo в итоге это он нас «сделал».
После собрания Керт подошел ко мне и дал несколько фотографий, в том числе и Брекстона. Он попросил меня показать портреты людям в округе – может, кто-то видел или самого Брекстона, или кого-либо из его дружков.
Просьба была изложена в обычной манере – как приказ.
Противней всего была его привычка во время разговора смотреть прямо в глаза – не мигая, неотрывно, по-змеиному. Поневоле начинаешь моргать, шарить взглядом по комнате и без всякой причины чувствуешь себя униженным и побитым.
Но, сознаюсь, несмотря на все его поганые качества, которые я так рьяно живописую, Керт был по-своему симпатичным человеком. Упрямство в достижении цели, когда эта цель благородна, не может не импонировать.
Задним умом я теперь понимаю: он вел себя с такой решительной прямотой, потому что был убежден в своей правоте и имел целью одно – покончить с Брекстоном, который казался ему живым воплощением сатаны!
Хотя в то время мне чудилось, что у Керта есть какие-то свои секретные и недостойные мотивы.
Рядовому американскому полицейскому вдолблено в голову: преступление и Зло не есть одно и то же. Против преступников нельзя бороться преступными методами – иначе слуги закона окажутся хуже уголовников. Работа полицейского и юриста то и дело приводит к тяжелым моральным дилеммам, от которых негоже отмахиваться.
И так далее, и так далее.
Для Керта же все было проще простого: негодяйство Харолда Брекстона перекрывает все моральные вокруг да около.
Брекстон есть Зло.
Которое должно быть уничтожено.
А раз противник – Зло, то сам Керт автоматически получает статус Добра.
И в качестве Добра он имеет полное право говорить безапелляционно и изрекать абсолютные истины.
Брекстон в глазах Керта был не человек с извращенной психикой, не жертва тяжелого детства, или дурного влияния среды, или психического заболевания.
В глазах Керта Брекстон был просто смертельно опасным животным, которое надо побыстрее уничтожить.
Сомневаюсь, что Керт осознавал, кому он обязан своей прямолинейностью. А своей прямолинейностью он был обязан... преступникам. Он поневоле был их зеркальным отражением.
На моральную одноклеточность Брекстона иже с ним он отвечал такой же одноклеточностью, только с другим знаком.
Вряд ли Керта когда-нибудь занимали сложные моральные вопросы.
Понадобился Брекстон, чтобы Керт почувствовал себя крестоносцем, идущим спасать Град Божий.
До появления Брекстона Керт был, так сказать, Ахавом без Моби Дика: внутренне сформированным охотником за монстрами, который не имел монстра.
Просьбу Керта я добросовестно выполнил.
На протяжении нескольких дней я показывал фотографии Брекстона и членов его банды каждому встречному и поперечному. И испытал некоторое облегчение, когда версальцы никого не узнали.
Показывал я и снимок жертвы – с ограниченным успехом.
Кое-кто помнил его лицо, обменялся с ним на ходу несколькими словами. Но никто ничего о нем не знал, никто с ним знаком не был.
Я обзвонил тех сентябрьских отпускников, которые снимали домики по соседству на том же берегу озера – они уже давно вернулись к себе домой в Нью-Йорк или в Массачусетс. И они не вспомнили ничего существенного о Данцигере.
Можно было только гадать, как долго тело пролежало в бунгало. Впрочем, медицинские эксперты позже установили: примерно две-три недели.
Словом, мое расследование быстро зашло в тупик. Судя по всему, Роберта Данцигера ничто не связывало с Версалем.
Он у нас никого не знал, ни с кем не общался. Никакой зацепки.
Как будто он приехал сюда с одной целью – быть убитым.
И все же это дело меня никак не отпускало. Чудовищный образ Харолда Брекстона глубоко запал мне в душу.
К рассказу Керта я прибавил собственные смутные фантазии – и уже не мог выкинуть из головы зловещую фигуру Городского Хищника.
День за днем я ловил себя на том, что снова и снова достаю фотографию Брекстона и внимательно вглядываюсь в его черты. Лицо на снимке никак не походило на лицо чудовища.
Довольно обычная физиономия. Ничего пугающего. Ничего агрессивного. Похоже, Брекстон позировал для камеры не в полицейском участке. На снимке у него почти что сонный вид. Эта ординарность меня особенно занимала: каким образом тот, кого Керт называл Зверем и кого Керт готовился «добыть» во что бы то ни стало, – каким образом этот не-человек выглядел на фотографии таким безобидным парнишкой?
Хотя, возможно, это самое обычное дело.
Внешний вид великих злодеев испокон веков разочаровывает нас. Они никогда не выглядят Злодеями.
Вспомните фотографии Эйхмана на суде в Тель-Авиве – невыразительное лицо, подслеповатые глазки за толстыми линзами очков... пожилой часовщик из провинции. И это человек, руки которого по локти – по плечи! – в крови? Заурядное лицо заурядного человека. Весь мир был «разочарован».
Нам почему-то мнится, будто изверги рода человеческого обязаны иметь отчетливые признаки изуверства на лице. В противном случае мы чувствуем себя обманутыми.
6
В самые первые суматошные дни после находки трупа бунгало на берегу озера Маттаквисетт было под охраной двадцать четыре часа в сутки.
Дик, я и еще несколько полицейских распределили дежурства между собой так, чтобы никто не проводил на страже у бунгало две ночи подряд.
Говоря по совести, на этом дежурстве особо напрягаться не приходилось – особенно по ночам.
Единственный раз за все время подкатила было машина с подростками – они, очевидно, по своему дурному обычаю решили устроить ночную пирушку в одном из домиков на берегу озера. Но как только ребята увидели мою машину с мигалкой, тут же развернулись и дали деру.
Словом, желающих сунуться куда не надо и «загрязнить» место преступления не нашлось.
Крейвиш мог спать спокойно – в случае чего ни один адвокат не сумеет придраться к процедуре сбора вещественных доказательств.
Впрочем, страж из меня никакой – я больше норовил улизнуть к берегу озера: послушать тишину, негромкий плеск волн, поглядеть на лесные проплешины на другом берегу.
Уж так получается, что версальцы, живя неподалеку от озера, по-настоящему наслаждаются этой жемчужиной природы считанные недели в году.
Летом мы по горло заняты обслуживанием туристов – главной статьей версальского дохода. Мы пытаемся за двенадцать недель заработать на все двенадцать месяцев.
Зимой озеро замерзает и стоит, скучное, под толстым слоем снега.
Так что спокойно и вдосталь любоваться озером мы можем только несколько недель – в конце октября, в начале ноября. Листва уже опала. Буйство красок миновало, и столичные любители прогулок в дивных осенних лесах откочевали южнее, в Вермонт, Нью-Гемпшир и Массачусетс, где осень еще не догорела. В воздухе чувствуется первое дыхание зимы. Вода в озере голубовато-стальная. На короткое время мы избавлены от приезжих толп – озеро принадлежит только нам. Во время долгих безмятежных ночных бдений возле бунгало и на берегу озера я мысленно неизбежно возвращался к своей матери.
Мне было легко представить, что вон она – плывет по озеру. Я вижу медленные, но энергичные махи ее рук. Ее белая купальная шапочка все дальше и дальше... На луну набегают тучи, на воду ложится густая тень – и белая шапочка исчезает совсем...
С мая по сентябрь мать плавала в озере чуть ли не каждый день. Заметьте себе, это сродни подвигу:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56