А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Естественно, перед этим он успел появиться на судебном заседании, так что не осталось ни тени сомнения в том, что он находился в те часы в Мадриде.
Купидо вздохнул и впервые сделал глоток из рюмки с коньяком. Приняв алкоголь, организм потребовал и привычной дозы никотина, но сыщик не обратил на это внимания.
– Нет нужды вспоминать подробности кровавого преступления. Скажу лишь, что убийца совершил оплошность, к тому же было одно непредвиденное обстоятельство – он позволил жертве сорвать с его одежды значок. Это наталкивало на мысль, что преступник был знаком с Глорией лично. Непредвиденным обстоятельством же оказался выстрел из ружья, прозвучавший неподалеку.
Купидо и донья Виктория поймали взгляд, которым обменялись адвокаты, – похоже, оба были в замешательстве.
– Ошибка заставила их продолжать убивать, чтобы показать, что все это дело рук садиста и чтобы оказать давление на судебный процесс, ведь земля, где совершается столько преступлений, становится проклятой, и никакой любитель загородного отдыха не осмелится по ней гулять. А непредвиденное обстоятельство заставило их убить Молину. Егерь бродил тем утром в лесу, но не по служебной надобности. Он был тщеславным человеком, ему слишком нравились деньги, и временами он занимался собственным бизнесом. Он охотился на оленей, отдавал головы мастеру-таксидермисту, а затем продавал по хорошей цене. Есть несколько деталей, которых я не знаю, но они не настолько важные, чтобы теперь придавать им значение. Я предполагаю, что там, в лесу, они увидели друг друга, два человека, только что совершившие два разных преступления. Егерь должен был молчать – он мог потерять нечто большее, чем просто службу, таким образом, молчание было удобно им обоим. А так как смерть девушки куда серьезнее, чем смерть оленя, за молчание Молине платили. Между тем Англада нанял меня, чтобы никто не сомневался в его желании прояснить дело, в его желании отомстить. Нанял темного провинциального детектива, который заблудится в труднопроходимых дебрях столицы, когда поедет в Мадрид расспрашивать знакомых девушки о значке. Англада распрощался со мной десятью днями позже, сразу после смерти второй девушки, он больше во мне не нуждался. Они оба подумали, что проблема решена, но ошиблись. Молина, должно быть, сильно занервничал после второго убийства, такого поворота событий он не ожидал. К нему зачастили детектив и лейтенант полиции. Теперь его молчание стоило больше. Поэтому его тоже пришлось убить, хоть и не ножом, ведь он был сильным человеком. Незадолго до своей смерти Молина сказал мне, что с ножом нападают только на женщину, что мужчина всегда найдет в лесу палки и камни, которыми можно защититься. Поэтому они застрелили его. Но тут детективу в голову пришла новая идея – где искать тайник с дневником. Он сыщик из глубинки, ему нравится доводить дело до конца, и зачастую, расследуя какое-нибудь дело, он думает: интересно, что выяснил он сам, а что ему позволили выяснить? Детектив заподозрил, что сначала его направили по ложному следу, ведущему в тупик, и вот теперь, когда он уже не занимается этим делом, в конце тоннеля забрезжил слабый свет. Найденный дневник все прояснил.
Купидо замолчал. Длинный монолог утомил его, однако он продолжал, обращаясь все время к донье Виктории:
– Он, – Рикардо указал на Эспосито, – убил Глорию. Англада убил другую девушку. Поскольку на время совершения первого преступления у обоих было твердое алиби и никто не усомнился, что второе, похожее убийство – дело рук того же человека, оба остались вне подозрений. Англаде поверили, когда он заявил, что в день второго убийства напивался у себя дома. Это всем было понятно и никаких сомнений не вызывало. Что касается Эспосито, вы сами и ваша прислуга в Мадриде знали, что он неотлучно находился там.
– У нас было алиби? Оно у нас до сих пор есть, – возразил Англада, все еще улыбаясь. Но это была другая улыбка, уже отнюдь не столь вызывающая, как несколько минут назад.
– Нет, уже нет. У вас одна и та же группа крови – маленькое совпадение, из которого вы сумели извлечь выгоду. Но кое-чего вы не предусмотрели. Вы хорошие адвокаты, но не медики.
Купидо увидел, как они снова напряглись и слушали его слова все с большим выражением тревоги и страха на лицах.
– Утром, хотя сегодня и воскресенье, лейтенанту удалось получить копию результатов анализа крови, якобы сданного Октавио Эспосито, но в действительности их делали вы, – сказал детектив, обращаясь к Англаде. – Накануне вы сказали Глории, что не пойдете с ней, потому что собираетесь в лабораторию сдавать кровь. Подумаешь – обычное дело, простой анализ на антитела, к тому же вы оба знали, что здоровы. Почему не отдать пару капель своей крови, чтобы это подтвердить? Вы знали и то, что лаборатория уничтожает образцы крови через сорок восемь часов и, хотя труп Глории нашли слишком быстро, изучить их поподробнее уже не было возможности. Полиция лишь запросила данные о факте сдачи крови, чтобы проверить ваше алиби, – в справке всегда указывается группа крови, количество эритроцитов и лейкоцитов и есть там или нет антитела. И действительно, кровь была абсолютно чиста.
– Что вы хотите сказать? – вмешался Эспосито. Голос его дрожал, а в широко открытых глазах был заметен страх, все его черты выдавали крайнюю нервозность.
– Что это была не ваша кровь. Ваша кровь должна содержать антитела против вируса герпеса, следы которого некоторое время назад можно было заметить у вас на губе. Однако анализ их не выявил.
В комнате воцарилась тишина, будто в ней сейчас не находились четверо людей, – казалось, даже старинная деревянная мебель перестала поскрипывать и ветер остановился в оконном проеме, не осмеливаясь колыхать занавески. Все было кончено.
Купидо вынул из кармана пиджака фотокопию бланка с печатью лаборатории. Эспосито не двинулся с места – он и так прекрасно понимал, откуда эта справка, но Англада шагнул к детективу, вырвал листок у него из рук и пробежал глазами по написанному, расшифровывая медицинские термины, рушившие их тщательно сплетенную интригу-паутину, рожденную ненавистью и алчностью. Детектив посмотрел на Эспосито: губы адвоката, уже не изъязвленные герпесом, дрожали. Рот горестно искривился, не из-за следов, оставленных вирусом после отступления, – теперь он будет спать и набираться сил, подобно ужасным всеядным муравьям, пока что-либо не разбудит его и не заставит снова терзать несчастные губы, – а из-за тоски, стыда поражения и страха.
Купидо почувствовал упадок сил – как и всегда, когда он распутывал дело и понимал наконец мотивы, толкнувшие человека на преступление, но старался не дать пробудиться в себе сочувствию, так как хорошо знал способность некоторых злодеев выдавать себя за жертву, когда удача им изменяла. Рикардо подумал, что зло ведет себя внутри человека как герпес. Как вирус тихо спит, затаившись, пока болезнь, депрессия или какие-либо излишества не заставят его снова разъедать губы, так и зло дремлет в душе, чтобы вырваться наружу, пока ненависть или какое-то несчастье его не разбудят. Ни то ни другое не поддается лечению и сопровождает зараженного всю жизнь.
Англада оторвался наконец от бланка и посмотрел на Эспосито и донью Викторию, как бы прося о помощи. Затем сделал несколько кругов по комнате. Казалось, будто он отскакивает от стен, как мячик, и Купидо подумал, не ищет ли тот какое-нибудь припрятанное оружие. Англада был самым сильным из трех и, похоже, отказывался признавать поражение. В то время как донья Виктория сидела, ошеломленная услышанным, а Эспосито стоял, обхватив голову руками, Англада в любой момент мог кинуться к двери, словно волк, ищущий выхода из клетки. Кожаные жилет и брюки придавали ему угрожающий вид. «Что же медлит лейтенант? – подумал детектив. – Ведь они договорились, что он появится через десять минут после Англады». Купидо выторговал у лейтенанта эту уступку в обмен на информацию о деле лишь ради доньи Виктории. Он сочувствовал ей и считал, что обязан рассказать все сам, человеческим языком, без людей в форме и фотографов. Рикардо знал, что, совершив свое черное дело, убийца перестает думать о жертве, отгоняет угрызения совести и думает только о себе самом, о своем спасении, о том, как не быть разоблаченным и не угодить в ловушку. И Англада может напасть на него, если решит, что никто другой не знает правды. Но больше всего его удивил твердый голос доньи Виктории, когда она спросила:
– Сколько стоит ваше молчание?
Она повернулась к нему, выпрямившись в кресле, готовая к новой борьбе, для которой у Эспосито не осталось сил, готовая перевернуть все законы времени, различающие два живущих рядом поколения: молодость полна силы и честолюбия, а старость – страха. Купидо снова увидел ее широко раскрытые глаза, напряженную шею, лицо человека, отказывающегося принять поражение и потерять самое дорогое из того, что у него осталось.
– Сколько стоит ваше молчание? – повторила она.
– Оно не продается, – ответил детектив. Ему хотелось добавить, что он молчал бы только ради нее, оба адвоката не пробуждали в нем ни капли жалости.
– Кто еще знает об этом? – спросил Англада; должно быть, слова жгли ему горло. – Мы дадим вам достаточно денег, чтобы вы могли оставить работу и отдыхать до конца своих дней. Итак, кто-нибудь еще знает?
На секунду Купидо вспомнил о Молине. Он, наверное, себе на беду, поверил этим самым словам.
Прежде чем Рикардо успел ответить, в коридоре раздался крик и глухой стук, будто что-то упало на пол. В тот же миг дверь распахнулась, и в комнату ворвался Гальярдо. Он, видимо, ожидал увидеть драку или еще что-нибудь в этом роде, потому что остановился возле косяка, удивленный царившим в комнате спокойствием. За лейтенантом столпились полицейские, крепко державшие Габино, тот поднял руки в наручниках, чтобы вытереть струйку крови, бежавшую из носа.
Гальярдо, не взглянув на детектива, направился к Англаде, представился и, пока на того надевали наручники, сообщил ему причину ареста – лейтенант очень ревностно относился ко всем формальностям своей работы. Англада смотрел в пол, – казалось, он не мог перенести такого унижения.
Тут раздался всхлип, и все повернулись к Эспосито. За толстыми стеклами очков сверкнули слезы, одна слеза побежала вниз и смешно повисла на подбородке. Он поднялся со стула, где до сих пор сидел, закрыв лицо руками – теми же самыми руками, которые не так давно орудовали охотничьим ножом, – и подошел к донье Виктории, не обращая никакого внимания на остальных – ни на Англаду, ни на лейтенанта с детективом, ни на полицейского, нерешительно переминавшегося рядом с ноги на ногу с приготовленными наручниками, – он смотрел лишь на старуху, неподвижно сидевшую в кресле. Он опустился на пол и, сотрясаясь от рыданий, положил голову ей на колени. Купидо знал, что слезы Эспосито не тронут старуху, что глаза ее останутся сухими. Он не представлял себе ее плачущей. Наоборот, ему казалось, она из тех, кого раздражают чужие слезы, потому что сами они всегда отказывают себе в этой слабости. Донья Виктория погладила молодого человека по волосам, не позволяя задрожать ни векам, ни рукам, словно доказывая: он еще может рассчитывать на ее силу. Затем подняла его голову и заставила взглянуть себе в глаза – он не должен забыть то, что она ему сейчас скажет, и то, что означают эти слова:
– Ты – мой сын.
Эспосито успокоился, будто ему отпустили грехи. Он поднялся с колен и покорно протянул руки для наручников. Затем все вышли, кроме Купидо и доньи Виктории, сидящей в кресле. Она пыталась собрать последние силы, необходимые для всего, что ее ожидало впереди, для еще более ожесточенной, длительной и тяжелой битвы, чем та, что она вела в течение двадцати лет.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46