А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


— Насколько я понимаю, вас интересует экспонат, относящийся к Рейчел Бингхем? — спросил Карл.
— Он здесь?
— Нет.
Ким показалось, что она ослышалась или неправильно поняла сказанное.
— Этот экспонат внизу, в хранилище, — пояснил Карл. — На него не слишком много заявок, да и наши площади не позволяют нам выставить все, что у нас есть. Вы хотите на него взглянуть?
— Очень хочу! — Ким с облегчением вздохнула.
На лифте они спустились в подвал и пошли по каким-то лабиринтам. Ким подумала, что самостоятельно она, пожалуй, отсюда не выберется. Карл отпер тяжелую стальную дверь. Войдя в небольшое помещение, он зажег свет: под потолком висели пять голых электрических лампочек.
Вся комната была заставлена старинными цилиндрами с заспиртованными анатомическими препаратами.
— Прошу прощения за беспорядок, — произнес Карл. — Здесь очень грязно. Сюда почти никто не заходит. Посетители здесь большая редкость.
Ким последовала за Карлом, лавируя между деревянными шкафами. Проходя мимо них, Ким успевала разглядеть какие-то диковинные инструменты, старые книги и склянки с заспиртованными органами. Наконец Карл остановился. Они пришли. Ким встала за его спиной. Карл отступил в сторону и указал ей на шкаф, стоявший перед ним.
Увидев, что находится в шкафу, Ким отпрянула от отвращения. Она не была подготовлена к подобному зрелищу. В стеклянный сосуд, заполненный коричневатой консервирующей жидкостью, был втиснут страшный уродец — человеческий плод четырех-пяти месяцев. Это было настоящее чудовище.
Не обращая внимания на реакцию Ким, Карл открыл шкаф. Схватившись руками за тяжелый сосуд, он придвинул его ближе к свету. От сотрясения уродец стал покачиваться, исполняя страшный в своей гротескности танец. Оторвавшиеся от плода кусочки ткани медленно, как снежные хлопья, оседали на дно склянки.
С ужасом глядя на аненцефала, Ким прикрыла рукой рот, чтобы не закричать. У младенца отсутствовал головной мозг, череп его по этой причине был совершенно плоским. Мало этого, у него была волчья пасть — нёбо было расщеплено, и полость рта посредством страшной щели сообщалась с полостью носа. Черты лица были еще больше искажены тем, что оно прижималось к стеклянной стенке цилиндра. За огромными выпученными лягушачьими глазами простиралась совершенно плоская голова, покрытая густыми черными волосами. Короткие, как обрубки, верхние конечности, плода заканчивались лопатообразными кистями, пальцы были очень короткими и частично сросшимися между собой. Кистти походили на свиное расщепленное копыто. Нижняя часть спины плавно переходила в длинный русалочий хвост.
— Может, мне перенести сосуд поближе к свету? — спросил Карл.
— Нет! — непроизвольно вырвалось у Ким. Возможно, она закричала слишком громко. Успокоившись, она объяснила Карлу, что ей и так все прекрасно видно.
Ким отчетливо представила себе, как могло сознание человека семнадцатого века отреагировать на такое поистине зверское уродство. Это несчастное создание просто должны были принять за воплощенного дьявола. Действительно, на средневековых гравюрах, которые Ким видела в книгах, дьявола изображали именно так.
— Может, вы хотите, чтобы я повернул сосуд другим боком, чтобы вы посмотрели с противоположной стороны? — настаивал Карл.
— Спасибо, не надо. — Ким непроизвольно попятилась от отвратительного экспоната. Теперь она поняла, почему юридический и богословский факультеты не знали, что делать с этим монстром. Она вспомнила неразборчиво написанную пометку с карточки, которую показал ей Джон Молдэвиен. Там было написано не «кунштюк, учиненный Рейчел Бингхем в 1691 году». Там было слово «зачатый», а не учиненный!
Вспомнила Ким и запись в дневнике Элизабет, где та тревожилась об участи невинного Иова. Речь шла вовсе не о библейском персонаже. Элизабет уже знала о своей беременности и собиралась назвать свое еще не родившееся дитя Иовом. Какое трагическое совпадение, подумалось Ким.
Уходя, Ким поблагодарила Карла и, спотыкаясь, побрела к своей машине. Из головы не выходила мысль о двойной трагедии Элизабет, которая зачала ребенка, не зная того, что в теле ее накапливается отрава грибка, разъедающего рожь в амбаре. В тот день, когда у Элизабет произошел выкидыш, ни у кого не могло возникнуть сомнений в ее связи с нечистой силой, ибо ведь только у пособницы дьявола может родиться такой монстр. Все сразу вспомнили, что «припадки» впервые случились в ее доме, а потом перекинулись на те дома, в которые Элизабет передавала ржаной хлеб, чтобы спасти детей от голода. Упорство Элизабет, не ко времени случившееся противостояние с Путнамом и ее замужество, повлекшее за собой изменение социального положения, все это, вместе взятое, сослужило ей плохую службу.
Добравшись до машины, Ким села за руль и включила зажигание. Теперь ей было совершенно ясно, почему Элизабет обвинили в колдовстве и как именно ее осудили.
Ким пребывала в каком-то трансе. Она начала понимать, почему Элизабет отказалась признаться в колдовстве даже ради своего спасения, на чем, несомненно, настаивал Рональд. Конечно, Элизабет отдавала себе отчет в том, что она не ведьма. Но уверенность эта была подорвана тем, что все вокруг ополчились против нее: друзья, члены магистрата и даже духовенство. В отсутствие мужа некому было поддержать Элизабет в трудную минуту. Будучи совершенно одинокой, она подумала, что совершила какое-то страшное прегрешение против Господа. Как еще можно объяснить то, что она родила такое демоническое создание? Возможно, Элизабет искренне считала, что она заслужила свой жребий.
На Сторроу-драйв Ким попала в пробку и двигалась вперед с черепашьей скоростью. За прошедшие часы погода не стала лучше. Стояла нестерпимая духота. Ким начала бояться, что она просто задохнется, сидя в машине.
Наконец, миновав светофор у Левереттской развязки, Ким вырвалась из скопления машин на свободную дорогу. Выехав из города, она, дав автомобилю полную волю, понеслась к северу по федеральному шоссе номер девяносто три. Душа Ким тоже почувствовала освобождение. Неясная тревога улеглась. Теперь, пережив потрясение от встречи с монстром, которого родила Элизабет, Ким поняла, что именно хотела передать ей сквозь тьму веков ее прапрабабушка: надо полагаться только на саму себя и верить только самой себе. Нельзя терять уверенность в своей правоте исключительно из-за того, что окружающие думают и действуют по-другому. Элизабет поддалась этому искушению и погубила себя. Ей нельзя было позволить власти вмешиваться в свою жизнь. Правда, Элизабет была лишена выбора, но у Ким такой выбор есть.
Воспоминания Ким совершили прихотливый скачок. Она подумала о скучных разговорах, которые вела с Элис Макмюррей, когда они в деталях разбирали низкую самооценку Ким. Она вспомнила теории, которые развивала Элис, чтобы объяснить источник такого положения вещей: эмоциональная отчужденность отца, ее, Ким, желание угодить ему, пассивность матери, привыкшей к амурным похождениям мужа. Эти дискуссии оставляли холодным сердце Ким. Сейчас все эти разговоры казались ей плоскими и ненужными. В них всегда речь шла не о ней, а о других людях. Никакой сеанс психотерапии не потряс ее так сильно, как лицезрение «окончательного свидетельства» по делу Элизабет.
Теперь все стало на свои места. Ким поняла, что совершенно не важно, вызвана ли ее заниженная самооценка положением в семье, или ее застенчивостью, или сочетанием первого и второго. Реальность состояла в том, что, прокладывая свой жизненный курс, Ким руководствовалась не своими интересами и склонностями, а чужими. Взять хотя бы выбор профессии. Да и сейчас она ведет себя точно так же.
Ким ударила по тормозам. Совершенно неожиданно на самом свободном участке трассы возникла пробка. Снова Ким продвигалась вперед в час по чайной ложке. Снова в машине стало нестерпимо жарко и душно. На западе над горизонтом всей своей тяжестью нависала огромная черная грозовая туча.
Подвигаясь по одному дюйму в минуту, Ким вдруг обрела решимость. Она просто обязана изменить свою жизнь. Она позволяла отцу управлять собой, хотя между ними практически никогда не было родственных отношений. А потом она позволила Эдварду делать то же самое. Эдвард жил с ней, но это было одно название. На самом деле он пользовался ею, не давая ничего взамен. Лаборатории «Омни» нечего делать в ее имении, и исследователи больше не будут жить в ее фамильном доме.
Пробка рассосалась, и Ким, нажав на акселератор, поклялась себе, что не допустит дальнейшего существования статус-кво. Как только приедет домой, сразу же поговорит с Эдвардом.
Зная, что склонна проявлять слабость в столкновениях и предпочитает откладывать неприятные вещи на потом, Ким убеждала себя, что поговорить с Эдвардом надо сейчас, потому что лекарство, которое они испытывают, скорее всего тератогенно, то есть вызывает уродства у младенцев. Ким знала, что тератогенность — это очень важная характеристика, имеющая значение при оценке пригодности лекарства для клинического применения. При этом лекарство противопоказано не только беременным. Тератогенные препараты могут спровоцировать развитие рака.
В имение Ким приехала около семи часов вечера. На небе громоздились тяжелые темные тучи, и казалось, что сейчас намного позднее. Подъезжая к лаборатории, Ким заметила, как на горизонте засверкали первые молнии. В окнах лаборатории зажглись огни.
Ким остановила машину, но вышла из нее не сразу. Несмотря на свою решимость, она долго сомневалась, стоит ли ей заходить в здание. Внезапно ей пришла в голову масса оправданий, позволяющих с чистой совестью отложить этот нежелательный для нее визит. Но она не поддалась искушению. Ким открыла дверцу машины и вышла.
— Ты пойдешь и все сделаешь, даже если тебя за это убьют, — произнесла она вслух.
Разгладив складки на своей форме и причесавшись, она вошла в лабораторию.
Закрыв за собой внутреннюю дверь, Ким поняла, что атмосфера здесь снова изменилась. Она совершенно отчетливо поняла, что Дэвид и Глория видели, как она пришла, и, кажется, Элеонор тоже. Но никто из них не поздоровался, сделав вид, будто не заметили ее. Они ее попросту проигнорировали. Не слышалось ни смеха, ни разговоров. Обстановка была накаленной.
Такое откровенно враждебное отношение встревожило и обеспокоило Ким, однако она заставила себя идти искать Эдварда. Она нашла его в темном углу возле компьютера. Бледно-зеленый флюоресцирующий монитор отбрасывал на лицо Эдварда мистический свет.
Ким подошла к нему и встала рядом. Ей не хотелось отрывать его от дела. Она посмотрела на его руки — он печатал — и заметила, что пальцы сильно дрожат. Прислушавшись, Ким поняла, что он очень часто дышит.
Прошло несколько томительных минут. Он не обращал на нее ни малейшего внимания.
— Эдвард, послушай, — сказала она дрожащим голосом. — Мне надо с тобой поговорить.
— Потом. — Эдвард даже не взглянул на нее.
— Я должна сказать тебе что-то очень важное, — поколебавшись, произнесла Ким.
Эдвард в бешенстве вскочил на ноги, смертельно напугав Ким. От этого движения эргономическое кресло на колесиках откатилось назад и с грохотом врезалось в шкаф с реактивами. Эдвард приблизил свое лицо к лицу Ким настолько, что она явственно могла различить красные прожилки в его воспаленных глазах.
— Я же сказал «потом», — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Он пылал негодованием. Как она посмела перечить ему?!
Ким отступила назад и споткнулась о низкую скамейку. Взмахнув руками в поисках опоры, она столкнула на пол колбу, стоявшую на столе. Звон разбивающегося стекла ударил по ее и без того взвинченным нервам. Она растерялась.
Оцепенев, Ким наблюдала за поведением Эдварда, стараясь понять, что он сделает дальше.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70