А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Со вчерашнего прохода «сквозь строй» (опять придумал термин и вовсю использует…) он автоматически перестал чему-либо удивляться. И то объяснимо: приняв за аксиому свое пребывание в ином ПВ, вряд ли стоит тратить ценные удивлялки на всякую хренотень типа вышесказанных странных периодов, формулируемых кем-то за него. Раз формулирует – значит надо произносить. И тогда обязательно что-то произойдет, то есть движение, бег продолжится…
Такой он, говоря высокопарно, сформулировал для себя алгоритм действий. Но все же подумал машинально: из одного ли ряда эти понятия – «дверь» и «путь»? Решил: а почему бы и нет? Идешь себе по пути, вдруг – бац! – и дверь. Ну а дальше опять – путь…
Старики переглянулись лениво, женщины чуть поодаль продолжали неспешную свою беседу, пацанва носилась как угорелая… Ничего кругом не соответствовало торжественности момента, которая была явно придумана Черновым.
– Есть у вас такой человек? – настойчиво и уже намеренно громко повторил он, потому что старики молчали, а он почему-то был уверен, что они могут ответить на вопрос.
Просто уверен и – все. Точка.
– Говор у тебя чужой, – разродился невинной фразой тот же старик. Видимо, он был главным в здешней тусовке, ему и делегировано право вести дипломатические беседы с разными визитерами. – Из далеких краев пришел?
– Из далеких, – не соврал Чернов. И тут же соврал: – Из тех, откуда родом мои братья в Вефиле.
Помолчали.
Солнце, еще не слишком горячее, не спеша двигалось к зениту, но двигаться ему предстояло долго. Поэтому и старики, и Чернов никуда не торопились. Да и принято было здесь – не торопиться попусту. И если все сидящие у фонтана смотрели не отрываясь на Чернова, будто он сказанул что-то из ряда вон выходящее, то просто потому, что старикам всякий новый человек, мимоходом вторгшийся в их размеренное подсолнечное существование, интересен и в радость. Почему бы не поговорить с ним, даже если он и впрямь спрашивает из ряда вон выходящее, попросту – странное? Странное о странном человеке…
– Зачем ты пришел из далеких краев? – прорезался наконец старик-переговорщик.
– Я же сказал, – терпеливо объяснил Чернов, – ищу человека…
– Почему ты решил, что найдешь такого здесь?
Никаких откровений свыше Чернову больше не поступало, посему он выкручивался самостоятельно.
– Разве нет в вашем городе таких людей? Мне всегда казалось, что они есть везде и каждый знает о них…
– Может, ты и прав, незнакомец, может, такие люди, что ты ищешь, есть в каждом городе. Но с чего ты взял, что такой человек может показать тебе дверь, которую ты ищешь? Что за дверь такая?.. Вон у нас сколько дверей в домах: стучись в любую… Да ведь тебе самому, похоже, неизвестно, что ты ищешь.
Видимо, тема попа и его собаки была близка не только вефильцам, но и бастарос. Можно сказать и посовременнее: им всем по душе было дурное занятие – потянуть резину.
– А я везде, где прохожу, ищу странных людей, – бесхитростно сказал Чернов.
Сейчас, не подгоняемый подсказками извне, он вовсю старался понизить ситуацию, поскольку опасался, что старцы самого его принимают за, мягко говоря, странного типа.
И своей намеренной бесхитростностью оборвал тягучую резину.
– Может, мы и сумеем помочь тебе, пришелец, – сказал старик. – А не сумеем – не обижайся. Иди дальше, ищи своего непонятного… Но есть и у нас один, который и мыслит не так, как все мы, и поступки его нам не всегда ясны, а что до двери, которую ты ищешь, то он исходил много дорог и побывал в разных местах. И он тоже любит иной раз говорить странные вещи, хотя потом чаще всего оказывается, что никакие они не странные, просто мы, тупые крестьяне, не сразу их понимаем. Ты побеседуй с ним: вдруг да найдете общий язык…
– И как же мне побеседовать с ним? – вежливо поинтересовался Чернов.
– Словами, – то ли пошутил, то ли ответил буквально и всерьез. – Иди в ту сторону… – указал рукой в улочку, убегающую от площади на юг, – увидишь ближе к городской стене дом с распахнутыми воротами. Там кузница. Кузнеца зовут Маноло. Называй его Зрячим, так его все называют. Скажи: старый Пенедо тебя к нему послал.
– А почему Зрячим? – спросил Чернов. – Что за прозвище такое? Разве другие – незрячие?
Старик – до сих пор серьезный – вдруг растянул потрескавшиеся губы в подобие улыбки. Зубов в улыбке не присутствовало.
– Видеть можно разное и по-разному, – сказал он. – Вот я, например, вижу сейчас перед собой зрелого мужа, который не сеет, не делает вино, не пасет скот, не строит дом, а праздно ищет несуществующее. А Маноло увидит совсем другого человека. Может так быть? – сам себя спросил. И сам себе ответил: – Так ведь бывало уже. Когда что пропадет, кого зовем искать? Маноло. Когда нет дождя и сохнет трава на склонах, кто видит тучи? Маноло. Когда в закрытых сосудах зреет вино, кто решает, пора ему на волю или не пора? Маноло. Долго перечислять – зря время тратить, пришелец. Иди себе. Я все сказал.
И Чернов пошел в указанную стариком улочку – искать таинственного Зрячего. Опять с прописной буквы! Чернов уже привыкать начал к тому, что в этом ПВ все – великое, а на малое и внимания обращать не стоит…
Кузницу он нашел сразу – по стуку. Кузнец, здоровенный седой мужик, навскидку – лет пятидесяти, ковал, как полагается, что-то железное, похоже – лезвие для какого-то инструмента. Возможно – для меча или сабли, если таковые здесь в ходу. Был он огромен и могуч, обнаженный до пояса торс вполне подошел бы чемпиону по бодибилдингу, и, если б дело происходило в России, Маноло вполне мог бы послужить натурой для портрета легендарного кузнеца Вакулы. Во всяком случае, так подумал начитанный Чернов.
Он встал на пороге кузницы. Вакула, то есть Маноло, продолжал работу, не обращая внимания на незваного гостя. Что-то подсказывало Чернову, что есть смысл постоять, подождать, не навязываться. Поглядеть с заметной долей восторга и уважения за виртуозной работой мастера. Он и стоял. И смотрел. И достоялся до результата. Кузнец отложил молоток, сунул лезвие в чан с водой, – оно зашипело, пар поднялся, – вытер лоб тыльной стороной ладони, спросил:
– Меня ждешь?
Голос был неожиданно негромким.
– Тебя, – подтвердил Чернов. Добавил: – Если ты – Зрячий.
Кузнец отвернулся, откуда-то из тьмы кузницы выудил глиняный жбан и припал к нему. Пил долго, кадык ходил поршнем под короткой седой бородой. Напился. Вытер руки донельзя грязной тряпкой, сказал:
– Иди за мной, – и пошел вглубь, пропадая в темноте.
Чернов поспешил за ним, нырнул в дверку, открытую кузнецом в дальней стене, и оказался в тесной и светлой комнате мебели в которой всего-то и было, что деревянный стол да два табурета – близнецы тех, что стояли в доме Кармеля.
– Садись, – бросил на ходу кузнец и вышел в другую дверь.
Чернов послушно сел, не очень понимая, почему так послушен. На белой стене висел клинок с простой рукоятью, обмотанной черным шнуром. Клинок был белым, блестящим, витая гарда – желтой, матовой. Вероятно, работа хозяина, которой он почему-то гордится, раз вывесил как украшение абсолютно аскетичного помещения.
Кузнец вернулся и поставил на стол кувшин и два кубка. И кувшин, и кубки были металлическими, коваными, украшенными узором, тоже сделанным из металлической нити.
Кузнец разлил по кубкам вино из кувшина, сел напротив Чернова, поднял свой, зажав его в огромной, черной от огненной работы лапище.
– Мир тебе, – сказал коротко.
Не дождался ответа, выпил залпом. Чернов быстро вошел в темп:
– И тебе мира, Зрячий, – и тоже выпил все разом.
Кузнец снова разлил вино по кубкам, но пить не стал. Спросил:
– Зачем я тебе?
– Не знаю, – честно ответил Чернов.
– Зачем же пришел?
– Не знаю, – повторил Чернов. – Что-то внутри… что-то вело…
– Ты тоже – Зрячий?
– Вряд ли, – ответил Чернов. – Я вижу только то, что вижу. Я – Бегун.
– Откуда куда?
– С Пути на Путь.
Фразы опять возникали сами собой. Разговор напоминал Чернову беседу двух клиентов сумасшедшего дома. Кузнец, правда, ответил не сразу, а будто послушал кого-то невидимого и неслышимого. И ответ его вполне подходил такой беседе.
– Ты уже на Пути.
И все же Чернов сумел прорваться в оную беседу самим собой, а не китайским болванчиком, которому кто-то подсказывает сумасшедшие реплики – как, по-видимому, и кузнецу.
– Откуда ты знаешь про Путь?
– Я не знаю. Я просто говорю слова, которые сами возникают в моей голове. Я – Зрячий. Я умею видеть то, что не видят другие, слышать то, что не слышат другие. Я умею. Но я не могу объяснить свое умение. Оно просто есть и – все… Разве птица знает, почему она поет? Просто поет… Мгновенье назад я не знал слова «Путь», а теперь знаю. Но совсем недавно я не знал и тебя, Бегун. Ты пришел, и я увидел: вот пришел Бегун. Он – на Пути. Но я не понимаю, что это значит…
– Ты – Зрячий, а я – слепой, – засмеялся Чернов. – Освети мне мир вокруг меня, и я, быть может, сумею прозреть… – Это он опять сам придумал такое, без всякой подсказки. И без подсказки развил тему: – А прозрев, увижу дверь, за которой лежит следующий Путь.
– Ты ее открыл, ты уже на Пути, – повторил кузнец. – Вошел ко мне в кузню – считай, что открыл. – Подумал мгновенье над сказанным. – Получается, что я – ключ от двери… – Тоже засмеялся. И немедля отвлекся от темы: – Выпьем?
– Запросто, – согласился Чернов.
Выпили. Кузнец спросил:
– Ты сюда из Вефиля?
– Из него.
– Знаешь, что Вефиль – чужак в нашем мире?
– Я-то знаю, – с удивлением сказал Чернов, – а вот ты откуда узнал? Город существует здесь очень давно, врос корнями в вашу землю, даже языки смешались… Может быть, ты, Зрячий, умеешь видеть и сквозь время?
– Я много чего умею, – просто сказал кузнец. – А про Вефиль знают все, уж не так и давно он здесь. Мое умение видеть и слышать тут ни при чем.
– Кто тебе дал это умение? Твой Бог?
– У меня нет Бога, Бегун.
– Как это может быть? – Чернов и вправду изумился. Сам изумился, без суфлера. – Нет человека, который не ходил бы по этой или иной земле, не имея Бога в душе и над собой…
Сейчас эти слова произносил не Чернов, а именно Бегун, который знал Бога под именем Сущего. Чернов так захотел. Он все более и более входил в роль Бегуна с прописной буквы. А и то объяснимо: нет для него в этом ПВ другой роли, роль бегуна со строчной осталась за прорехой.
– Кого ты называешь Богом, Бегун? У моего народа много разных – в солнце, в ветре, в виноградной лозе, которая, кстати, дарована нам Богом твоего народа, вы, вефильцы, я знаю, называете Его Сущим… Да везде есть Боги, и всех мои земляки на всякий случай боятся и стараются задобрить. А у меня нет никого, кого бы я старался задобрить. Разве что огонь в горне? Так мы с ним на равных: я его кормлю, а он кормит меня… А что до моего умения видеть, так я с ним родился. И это еще как посмотреть: к добру оно или к худу. Меня вон земляки мои считают то ли колдуном, то ли уродом каким-то. Правда, кузнец я отменный, а мое умение видеть позволяет людям делать то, что надо делать, и не совершать глупых шагов.
Тяжко было Чернову. Он понимал, что попал к человеку, который может объяснить его, Чернова, роль в этом навязанном ему спектакле, но не знал, что именно спрашивать. Поэтому решил – напролом.
– Ты – Зрячий, я – Бегун. Что связывает нас? Почему я выбежал сегодня утром из Вефиля с ясным желанием появиться здесь? Я точно знал, что должен быть здесь! Я точно знал, про кого мне надо спросить у старика Пенедо на площади. Мне все равно, откуда я знал. Но вот я – здесь, и я спрашиваю тебя: что делать мне дальше? Ты сказал, что я – на Пути. Но я-то не вижу никакого Пути, кроме дороги из Вефиля в Панкарбо…
– Подожди. Я должен вспомнить, – глухо произнес кузнец. Повторил: – Я знаю, что должен вспомнить слова для Бегуна…
Кузнец стремительно поднялся, заполнил собой маленькую комнату, закрыл солнечный свет, бьющий в узкое оконце у потолка.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64