А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


«Лектор» помолчал, последняя фраза получилась гладкой, словно из рекламного проспекта, хвост ее неприятно поблескивал.
– Я вот за себя рад. Само собой разумеется, что в этой жизни надо суметь освоиться. Собственно, эти наши беседы и призваны приготовить вас хотя бы в какой-то степени, облегчить…
– Я понимаю.
– Вот и отлично, Люба, вот и отлично. На чем мы остановились?
– На философии.
– Да, да. Сразу после появления Плеромы тысячи, миллионы умников кинулись объяснять, что это такое. Папа Римский, все другие религии, кричали, что это начало страшного суда. Были написаны миллионы книг, где авторы пытались объяснить, что такое есть Плерома вокруг планеты, наказание или спасение, надолго ли она, может, навсегда, и что делать, если именно навсегда. Точек зрения остались тысячи, но возобладала, в общем-то, одна. Она утверждала, что Плерома есть несомненное доказательство того, что терпит поражение старый взгляд на предназначение человечества. Главной фигурой которого был наш русский ученый Циолковский.
Люба неожиданно остановилась.
– Он же тут неподалеку совсем жил. В Калуге, – ей явно было приятно показать, что она тоже как-то информирована. Вадим жадно кивнул, ему, в свою очереди было приятно, что его монолог отчасти превращается в диалог.
– Наш, можно сказать, земляк настаивал на широчайшем расселении человечества в будущем по планетам и звездам. Нет предела распространению человеческого гения. Человечество – житель не планеты, а всего космоса. Гордая и глупая мысль. Сформировалась даже такая точка зрения, что Земля вообще есть всего лишь «расходный материал» цивилизации. А какой-то модернизированный церковник заявил, что «конец света будет не на Земле». А тут вот такой облом. Оказывается, с этой планеты, с которой многие уже внутренне простились, вообще теперь нельзя улететь. Чья-то сильная рука взяла человечество за шиворот и ткнула носом в почву. Обратила прямо к отеческим гробам. Не надо, мол, спешить, прежде чем забираться в кабину сверхсовременного звездолета, надо навести порядок на сельском кладбище. Речь, конечно, не только о том, что надо поправить могилки и подкрасить оградки!
Из-за поворота тропинки навстречу Вадиму и Любе вышла еще одна пара гуляющих. Сухой, пожилой, старомодно одетый мужчина и худощавый, белобрысый паренек с ярко-голубым, нестерпимо искренним взглядом.
– А я его знаю, – сказала Люба, когда они, поздоровавшись, прошли мимо.
– Еще бы, это же Петр Никитович Майборода, наш учитель истории. Правда, ты же не училась в нашей школе?
– Нет, просто он у нас замещал одну четверть, не было учителя. А кто это с ним? – ответила Люба, и с этого момента они с Вадимом незаметно перешли на «ты».
– Да, скорей всего, вместе партизанили в Отечественную. Теперь вот он… Но я на чем-то остановился.
– На философии.
– Правильно. Да, планета как кладбище. В земле ведь зарыты не только тела, но если образно сказать, обиды надежды, могильная земля покрыла неразрешенные конфликты, предательства, любовь и ненависть. От веса этих неразложившихся страстей и страданий планета отяжелела, стала «духовным магнитом», как писал, опять-таки не помню какой священник. Она не может отпустить от себя в космические дали человечество, в глубинах души которого столько падали. Плерома – это защита вселенной от хищного человеческого роя. И рассеется она лишь тогда, когда человек наведет порядок в собственном доме, установит справедливость там, где была когда-то несправедливость, заместит предательство жертвенностью, месть прощением и так далее. «И все преступленья покроет любовь». Ты извини, я невольно цитирую какие-то обрывки речей, статей…
Вадим пнул еловую шишку, валявшуюся на идеально гладкой асфальтовой дорожке.
– У индусов, если я не ошибаюсь, это называется карма. То есть человечеству дана возможность очистить свою карму. Практически это выглядело как воскрешение из мертвых тех, кого можно воскресить, и определенная работа с ними. Скажем, оживленному Галилею, можно сказать, что он был прав – Земля действительно вертится, и это ему будет приятно. Хотя, нет, пример неудачный.
– Почему?
– Сейчас-то как раз и нельзя ничего определенного сказать насчет вращения Земли, когда вокруг такое молоко. Впрочем, наверное, есть приборы… собственно, конечно, до этого мы еще доберемся. Виляю мыслью. Да, Галилея я привел просто потому, что известный человек. С них, с известных, все и началось. И это понятно. Интереснее же побеседовать с живым Наполеоном, чем с какой-нибудь Мариванной, да? И потом, человечеству ужасно интересно знать, какой же на самом деле была его история. Что может быть убедительней живых свидетелей.
– И Сталина воскресили?
– Конечно. И Берию, и Гиммлера. И Джека-Потрошителя.
– А его зачем?
Вадим, закашлялся.
– Ну, как тебе сказать, тоже нужно. Разобраться надо. Вместе с жертвами его. Как-то компенсировать эту ситуацию. Я же тебе объяснял про неразложившееся зло. Впрочем, что я несу, его же не поймали, так что неизвестно, кто он был, этот Потрошитель. Да, вот так вот. Были и очень забавные случаи. Один мне очень запомнился. С воскрешением Вольтера. Оказывается, в официальной могиле ни одной подходящей молекулы не нашли. Уж не помню почему. Кажется, тело куда-то исчезло. С могилами великих это сплошь и рядом случается, у Тамерлана и Чингиз-Хана было по десять, наверно, могил, и все не то. Но, как выяснилось, Вольтер завещал свою библиотеку Екатерине Второй, царице, и там в некоторых книгах обнаружили буковки, вырезанные из бумаги и наклеенные поверх других буковок. Оказалось, что при помощи слюны. В этой засохшей слюне обнаружился отличный образец ДНК Вольтера. Что такое ДНК, ты знаешь?
– Нет.
– Я, по правде говоря, тоже не совсем.
Не сговариваясь, Люба и Вадим развернулись и пошли обратно. Завернули на небольшой холмик, поросший редкими молодыми березками. В мелких листочках лепетал аккуратный ветерок. Внизу лежал круглый пруд, окруженный тремя камышовыми компаниями. Посередине пруда сидел в резиновой лодке рыбак. Свистнула над головой птица.
– Ты любишь природу, Люба?
Она пожала плечами.
– Не знаю.
Постояли еще немного. Рыбацкая лодка едва заметно поворачивалась вокруг своей оси.
– Ну что, пошли?
– Пошли.
Уже на выходе из леса, когда стеклянный параллелепипед уже замаячил широкоформатным привидением меж стволов, Люба спросила:
– А где они все?
– Не понял.
– Эти, Галилей и все. У нас в Калинове есть кто-нибудь?
– Да особо великих я не знаю. Есть генерал-полковник, говорят, отличный мужик, только с детьми не повезло, ну это обычное дело. Купец первой гильдии есть, поставщик двора его величества, его редко видят, все молится. А, князья Бобринские, боковая какая-то ветвь от тех исторических Бобринских, ну, известных.
Люба отрицательно покачала головой, она не знала ни боковых, ни основных.
– Усадьбу-то ты знаешь, где раньше техникум был?
– А-а.
– Так вот это их домик.
– Им что, все вернули?
– И вернули, и реставрировали.
– А техникум?
– Да кому сейчас нужен политехникум. Нет работы для такого образования. Или очень мало. Сейчас все другие должности.
– Ну хорошо, а Наполеон где сейчас живет?
– Я точно не знаю, может, во Франции или еще где. Ты что, хочешь на Наполеона посмотреть?
– А можно?
– Почему бы нет. Ты должна посмотреть мир. Когда врачи разрешат, можем слетать. Знаешь что, ты составь список. Подумай и составь. Фамилий на десять-пятнадцать.
– Это что, специально для меня такая услуга?
Вадим замялся.
– Не скажу, насколько специально, но для тебя я очень постараюсь.
Люба отвернулась и стала смотреть в сторону.
– Главное, чтобы он был захоронен как следует. Тот, кого ты хочешь увидеть.
– Что это значит?
– Да ведь многие требовали в завещании кремации, да еще и пепел над морем развеять. Или спустить по Гангу. Тут уж никаких шансов на воскресение. Так что у японцев и индусов мало шансов на воскресение. И другие были религии странные. Были народы, которые своих покойников выбрасывали диким зверям на съедение. С египтянами хорошо, мумии хоть и старенькие, но зато сохранность, да если еще и надпись на гробе, саркофаге, как у них называется, так это же любо-дорого. Самое гиблое дело – безымянные кости.
– Почему?
Вадим вздохнул, потом еще раз, кажется, в его «лекции» не было четких пояснений на этот счет.
– Ты знаешь, я сам еще не вполне тут разобрался. Помимо этого самого ДНК, нужен еще какой-то минимум информации о человеке. Понимаешь?
– Нет.
– Ну, проще всего оживить человека, если есть кусок коры головного мозга, плюс написанная этим человеком, то есть трупом, вернее, когда он был еще живым, например, подробная автобиография. Если человек умер недавно, очень важно, чтобы о нем было кому рассказать. Мне один мой друг, Валерик, тот, что из Сахары, объяснял это в образной форме, объяснить?
Люба кивнула, хотя огня жадного любопытства в ее глазах не горело.
– Представь себе, что ты идешь по парку, задумалась о чем-то о своем и вдруг слышишь мелодию. Точно знаешь, что мелодия знакомая, очень знакомая, но ЧТО это за песня, еще не знаешь. В твоем сознании мелодия должна соединиться с каким-то воспоминанием, ассоциацией, хотя бы с парой слов из нее – вот это внезапное соединение и будет как бы воскрешением песни. Я сумбурно, конечно, изложил, грубовато…
– Я все поняла.
– Короче говоря, без логоса не обойтись.
– Без чего?
– В общем, главное должно быть сказано словами.
Она никак не могла привыкнуть к виду своих родителей. Они были намного старше тех, что она помнила. Отец теперь был почти нормальный, смуглый шестидесятилетний мужчина с седым чубом, чуть прищуренным правым глазом и замшевой каплей на правой щеке. Единственная отметина новых времен – шикарные новые зубы вместо склада мокрого металлолома, что раньше лязгал во рту. Мама – совсем старушка, но свежая, пунцово-губая, с ясным до идиотизма взглядом. Где она провела двадцать лет, пока отец оставался на месте? Ответ на этот вопрос Люба знала, но он ее не успокаивал. Как будто легкая тошнота появлялась в самой глубине души, при каждом их визите. Правда, постепенно она научилась как бы отлавливать ее и запихивать в нишу без названия. И «работать» с тем, что есть, то есть вести себя так, словно никакого этого громадного чуда-юда, о котором длинно и осторожно плел ей Вадим, и не существовало.
Странно, но говорить было особенно не о чем. Сначала мама, Ирина Марковна, когда-то мастер кондитерского цеха лучшей городской кулинарии, пыталась что-то рассказывать. Она ведь прожила и девяностые годы, и еще сколько-то лет в следующем веке. При ней развалился Советский Союз (эта новость поразила Любу не больше, чем известие о падении Трои), пришла «демократия», и прошла «демократия». Она очень хорошо помнила, как начались «белые ночи», как они «с девчонками» сидели в цеху «против мародеров», а по городу ездили машины с сиренами, большой митинг помнила у райисполкома. Крестный ход. Помнила драку «в телевизоре», кто-то прорывался в эфир «насчет фашизма». Не было света неделю, а потом появился. Подпольная торговля часами.
Отец только морщился и сухо сплевывал. Глобальное, всемирноисторическое событие виделось ему какой-то мелкой пакостью. Главное слово на его языке было «шпана». Им он обозначал все группы лиц, действующих в Новом Свете, будь то соседи по дому, пацанва, гоняющая на новейших летательных аппаратах под облаками родного Калинова или члены не вполне уясняемого обычным умом Всемирного Совета, стоящего ныне во главе прочно объединенной планеты. Он всегда был человек себе на уме, упорный в своих мнениях и выводах. Ирине Марковне приходилось по большей части помалкивать, в тех случаях, когда речь шла о временах, в которых онажила, а он нет. Так у него было свое мнение и о развале Союза, и пьянстве Ельцина, и о странном преемнике Путина, и это мнение он считал единственно верным.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43