А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Понимаешь, это становится похоже на некое подобие судьбы. С помощью этого громадного, неуклюжего, и, поверь мне, иногда даже коррумпированного аппарата человечество возвращает себе прежние ощущения, в сознании у него как бы отрастает идея будущего, говоря казенным языком, уверенность в завтрашнем дне. Без этого ведь можно свихнуться, и отдельному человеку, и целому человечеству. Жизнь здешняя ментально становится в чем-то похожа на ту, что была у тебя прежде.
– Моментально?
– Не перебивай. Ведь что было и прежнее твое существование, как не цепочка СЛУЧАЙНЫХ встреч. Свалившихся на тебя отнюдь не в тот момент, когда тебе это было нужно. Вспомни хотя бы этого Егория, так его, кажется, звали.
– Кто это?
– Твой водитель автобуса.
– А, Егор Семеныч, мы с ним теперь большие друзья.
– Да? Вот видишь, как хорошо.
– Да, Валерий Андреевич?
– С одной стороны, Новый Свет предлагает каждому новому своему жителю полноценный механизм выработки больших случайностей. Только БОЛЬШИХ. На то, с кем тебе завтра утром придется встретиться при выходе из дома, он не влияет. С другой стороны, ты, посредством собственноручного списка вбрасываешь в приемное жерло этого механизма абрис собственного характера. Другими словами, ты отсекаешь все заведомо неинтересные тебе дорожки. Тебе не нужен Ганди, тебе не нужен Цезарь, выкраивай, машина, из того, что есть. Из Пугачевой и Ленина. Таким образом, вы совместными усилиями лепите некую судьбину. Засевший в болоте безвременья, человек вытаскивает сам себя за волосы. Или, вернее, думает, что вытаскивает.
– Мудрено, – сказала Люба.
Старик махнул рукой.
– Нет, скорей забавно.
– А вы?
– Что я?
– Вы со всеми своими «звездами» уже встретились?
Валерик задумчиво улыбнулся.
– Мне не положено. Я ведь еще не умирал. У меня другое предназначение. Мне приходилось их охранять.
– Охранять? От кого?
– Вспомните про образ очереди, к которому я несколько раз прибегал. Моя работа заключалась в наблюдении за тем, чтобы в этом деле сохранялся порядок. Что б люди, условно говоря, не толкались, не пролезали раньше времени. Это целая отдельная, очень продуманная, детализированная служба.
– Понятно. А Вадим?
– Что Вадим?
– Он ведь раньше меня воскрес, он ведь тоже составлял список.
– Конечно. И как миленький стоит в целой куче очередей.
– Неужели так и ни с кем…
– Почему же. Кое-что удалось. Вадим, к примеру, лучше всех нас, пацанов-сверстников, играл в футбол и всегда очень хотел забить гол Льву Яшину. Он яростно утверждал, что из трех пенальти один забьет обязательно, только дайте попробовать. Кто мог подумать, что такая ситуация может стать реальной. Не прошло и трех месяцев после воскрешения, как Вадику сигнал – выезжай, Лев Иваныч ждет. Послезавтра. Я пристроился с ним, так как был главный соперник Вадика в том споре.
– Ну и что?
– А то, Люба, что спор наш так и не разрешился. Приехали мы к старику, а он, видите ли, действительно старик. Экипировался честь-честью, в форме, в наколенниках (ампутированную ногу ему восстановили, конечно), в засаленной фуражке, топчется у ворот.
– Ну и?
– Пришлось ограничиться беседой. Он замечательный мужик. Добряк, умница. Даже не почувствовалось, что мы у него двадцатые за день. А ведь ему иной раз приходится грохаться на землю перед всеми этими наглыми пенальтистами. Роль свою он обязан исполнять как следует. Правда, я думаю, увидев, что он уже старик, большинство его жалеют.
Валерик поднял палку и пошустрил ею в костре. Седые хлопья вяло всплыли над казанком.
– А знаете что, ребята, полетели-ка отсюда.
Люба захлопала в ладоши.
– Полетели, полетели!
– Перед Маринкой неудобно, – мрачно сказал Вадим.
– Ей же лучше, меньше забот. И Натаныча не надо уламывать, чтобы он вам попозировал.
Они сидели на переднем сиденье геликоптера – молодящийся старый джентльмен и слишком стремительно оперяющаяся юниорка Нового Света. Он балагурил, она хохотала, им было хорошо вместе. Особенно на фоне растерянности и тоски, которыми был задавлен скособочившийся на заднем сиденье Вадим. Он то зыркал в их затылки, то пялился вниз, где вились темные полосы рек, среди кудрявящихся рощ, аккуратно расчесанных пашен и редких деревень. Горизонт был ровно туманен, даль не волновала, из нее словно была изъята загадка. И было ясно, что всякий путь в любом направлении будет равен всего лишь длине пути. Впрочем, на общие и отвлеченные темы Вадиму не размышлялось, его интриговала и сердила парочка с переднего сиденья. У него все время менялось мнение о том, кто он теперь им. То ему казалось, что они полностью поглощены друг другом, а он забыт и задвинут, то, наоборот, являлась неприятная уверенность, что все говорящееся между ними говорится исключительно для него. Так что Вадим одновременно и неподвижно томился на заднем сиденье, и резво раскачивался на невидимых качелях настроения.
Редкие встречные и поперечные геликоптеры весело сигналили, и Вадим жалел, что не уносится на каком-нибудь из них назад или вправо из неприятного этого положения.
– Начинаем снижение! – молодецки выкрикнул Валерик, орудуя тумблерами и педалями. Вообще, было очень заметно, что он всячески подчеркивает свою хорошую физическую форму. Интеллектуальная его форма и так была выше всякой критики.
– Валерий Андреевич, господин генерал, скажите ему, что это, наконец, неприлично.
– Слышишь, Вадик – «неприлично»! – прокричал через плечо водитель.
Вадиму из-за усилившегося ветрового шума было плохо слышно, он попытался наклониться вперед, но автоматические гравитационные ремни безопасности удержали его.
– Что «неприлично»?!
Геликоптер опять уже плыл параллельно земле.
– Матвей Иваныч тебя кличет, кличет, а ты манкируешь.
Вадим понял, о чем идет речь, и совсем расстроился. Этот обязательный, судя по всему, визит к родителям Любы вызывал в нем мерцание разных эмоций. Прежде всего – тоскливый, абсолютно немотивированный, и от этого кажущийся постыдным страх. Александр Александрович немало способствовал его укреплению во время недавних блинов. Явился ни с того ни с сего к столу и все время нависал над ухом сына с одним нудным советом: «не ходи-и, не ходи-и», когда заходила речь об ответном походе в дом Матвея Ивановича. Пьяный бред, успокаивал себя Вадим, но не успокаивался. Но теперь в складках страха нельзя было не отметить и блики не вполне внятной радости. Люба, напоминая о папином приглашении, кажется, вкладывает в эти напоминания кое-что и от себя. Кажется, в каком-то смысле заигрывает. И, возможно, со старцем любезничает, чтобы вызвать рывок ревности. Хорошо, если бы так. Может быть, неудача в Маринкином лагере – это не совсем неудача. Вдруг, попив этого чайку, он резко продвинется в своем деле. Предубеждение обернется выгодой.
Геликоптер плыл низко-низко над пригородными огородами, огибая многочисленные, разнообразные, виртуозно выполненные пугала. Калиновчане издревле славились искусством наводить ужас на воронье и воробьев. Говорят, был целый ряд на местной ярмарке, где торговали чудами из тряпья даже на вывоз. И теперь овощи сажали не только для полезного времяпрепровождения, но и для того, чтобы обеспечить себя полем деятельности по части старинного промысла.
– Все. Приплыли!
Геликоптер сел в пыльный клевер перед высокими тесовыми воротами. Из-за забора выпорхнул мускулистый петух и, усевшись на столбе, кратко, но мастеровито кукарекнул, как бы очень дозируя свою работу. Мотнул мясистым, лакированным гребнем.
– Валерий Андреевич! – весело крикнула Люба, хлопая в ладони, с таким видом, что как будто кого-то застукала на неувязочке. – А петухи?!
– Что петухи? Где петухи, там и лапша.
– Вот-вот, не надо мне лапшу на уши… петухи ведь всегда в одно время кричат, то есть кукаречут, а?
Валерик посмотрел на Любу влюблено, как учитель на ученика, который никогда не перестанет в нем нуждаться.
– Петухи, это ведь, в общем, куры. Глупы беспробудно. Чтобы не углубляться – нынешние петухи кричат когда попало.
– А куда это мы приехали?
– Мы, Люба прибыли в баню. Видишь странную надпись над воротами?
На широкой доске было выжжено церковно-славянской вязью: «Оставь одежду всяк сюда входящий». Петух еще раз кукарекнул, очевидно демонстрируя перевод надписи на куриный язык, а может быть, просто отдал команду воротам, потому что они тут же начали отворяться с мягким скрипом. Открылся вид на широкий двор и большую бревенчатую избу. Во дворе стояли две телеги дымил самовар у крыльца, имелись еще какие-то мелкие приметы старого русского быта. Музейная атмосфера была тут же нарушена: распахнулась дверь справа от крыльца, и оттуда вместе с клубами пара вылетела пара голых мужиков, с гоготом пробежала шагов десять по мураве и начала опрокидывать на себя ушаты с водой, стоявшие на особой скамейке. Вода была, видимо, очень холодная, потому что мужики ревели и приплясывали. Люба отвернулась. Валерик сказал экскурсоводческим тоном:
– Воскрешают не только людей, но и некоторые элементы прежних образов жизни. Здесь можно видеть, как выглядела общественная городская парильня лет двести назад. Надо заметить, что ее гигиенически сомнительными услугами пользуются большей частью насельники двадцать первого века, ради экзотического наслаждения. Трехсотлетней давности ямщики и купцы шалеют от душевых кабин с ионной подкачкой.
На высоком крыльце показался хозяин. Одет он был соответствующе – красная подпоясанная кушаком рубаха, шаровары, сапоги. Только черные очки нарушали стиль. Очки были направлены не на гостей, а на резвящихся под рукотворными водопадами мужиков. Те словно что-то почувствовали и рванули обратно в пасть, набитую паром.
– Если вдуматься, то для Толика это не рабочее, а лобное место. При его суицидных идеалах торчать ежедневно по восемь часов между отвратным праздником жизни и пленительной топкой, думается, мучительно.
– Что такое «суицидных»?
– А это значит, что хочет человек себя прикончить. Пошли.
– Пошли, – равнодушно согласился Вадим.
– Так это вы про него?
– Что?
– Это ОН в Липецке сжигался?
– Что с тобой, ты прямо, смотрю, заколдобилась вся. Не бойся. Это он, Толик Бажин, дружок наш давний, но тебе он ничего плохого не сделает, вен в твоем присутствии не вспорет.
Люба осторожно кивнула и поплелась к избе в хвосте маленькой делегации, робко поглядывая на статую хозяина.
Черные окуляры неприязненно глядели, как поднимаются по ступеням мятая полотняная пара и пара блестящих комбинезонов. Их неуместность среди окружающего деревянного зодчества была столь очевидна, что вопрос «Чего вам надо?» никого из гостей не удивил.
– Гостеприимно. А вдруг мы задумали попариться?
Бажин поправил очки.
– Смешанное отделение занято.
– Здесь есть не только мужское и женское, но и смешанное отделение, Люба. И это не разврат, а традиция.
Люба опять кивнула, но не решилась ничего сказать, хотя было заметно, что она заинтересовалась тем, что видит. Говорить продолжил Валерик.
– А если мы не в баню, а просто так, по-дружески, проведать?
Хозяин недоверчиво подвигал крупными ноздрями.
– Зачем проведать?
– Ну ты даешь! Зачем люди друг к другу в гости ходят? Поговорить, вспомнить прошлое. Не скажи только, что нам нечего вспоминать. С нами, как ты уже, наверно, заметил, девушка, она совсем недавно «оттуда», осваивается в нашем мире. Долг всякого жителя Нового Света ей помочь.
Бажин вдруг ни с то, ни с сего закашлялся, не сразу стало понятно, что это не кашель, а смех.
– Тогда ей не ко мне. Она «оттуда», а я, как известно, ищу способ отправиться «туда». И потом, мне совершенно некогда, у меня работа.
– Работа? Ты имеешь в виду те блестящие бочки, в котловане за избой?
Бажин перестал веселиться, упер огромные красные руки в бока, приобретая несколько угрожающий вид.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43