А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Еще накануне она расстаралась как никогда, проведя на кухне полный рабочий день.
Взглянув на накрытый стол, Эдик был приятно поражен. Маша терпеливо ждала, пока он основательно пройдется по холодным закускам. Он быстренько подмел под водочку фаршированного судака и легко ополовинил заливное. Заметив, что Маша так и не притронулась ни к одному из блюд, он пробормотал с набитым ртом:
- Ты все ещё на диете или задумала меня отравить?
- Нет, Эдик, - осторожно начала она, - я хочу с тобой поговорить.
- Угу, - кивнул он, что, по-видимому, означало благоволение и готовность одновременно кушать и слушать.
- Эдик, - продолжала она, - я устроилась работать на телевидение. Ассистенткой режиссера программы новостей. С понедельника. Зарплата небольшая, но есть ещё премия и все такое. Если бы ты знал, как мне не терпится приступить!
Слова выдавливались из неё кое-как. Не столько от волнения, сколько от страха. Единственное, чего она хотела, поскорее покончить с этим разговором.
В отличие от Маши, Эдик первым делом поинтересовался, что значит "небольшая зарплата", а главное, "и все такое". Впрочем, сделал он это чисто автоматически. Просто отработанный рефлекс. На самом деле, до него ещё не дошел смысл её слов. У него на лице все ещё было написано гастрономическое умиротворение. Маша даже подумала, что он, быть может, отреагирует добродушно и скажет что-нибудь вроде: "Бог в помощь, развлекайся, если тебе так хочется..."
Эдик медленно отложил вилку, промакнул губы бумажной салфеткой, дожевал то, что ещё оставалось у него во рту, и, прищурившись, взглянул на жену. Потом слегка побледнел. Потом снова промакнул губы салфеткой. Потом наконец сказал:
- Ты все устроила за моей спиной. Ты даже со мной не посоветовалась.
Маша наивно хлопала глазами и не отвечала. Она уже изготовилась схватить стакан воды на тот случай, если у Эдика начнется нервный приступ. Грозовые сгущения в атмосфере были очевидны, однако её страх вдруг прошел. Она знала, что на этот раз никакого "приступа" не последует. Впрочем, это уже не имело особого значения. Что бы ни случилось, на следующий день она выйдет на работу.
В её жизни впервые что-то стало происходить по её воле. Эдик проиграл сегодняшнее сражение, как проиграет, без сомнения, и всю войну. Последнее, как это ни странно, скорее огорчало Машу, чем радовало. Ее глупое замужество закруглялось самым внезапным образом, и она этого не ожидала. Добившись того, о чем мечтала, она не была готова воспользоваться плодами своей победы. Ей, доброй душе, даже захотелось как-то успокоить полупарализованного Эдика. Или хотя бы объяснить, что она отнюдь не планировала заходить так далеко... Не хватало ещё перед ним оправдываться! К тому же Эдику вряд ли будет приятно, если его начнет успокаивать женщина, которая только что хватила его серпом между ног. Именно такая гипербола родилась в её воображении. Именно "между ног". Не в сердце же она его поразила в самом деле! К делам сердечным все происходящее не имело ни малейшего отношения.
Они долго молчали. Эдик не сводил с неё "тяжелого" взгляда, который в данный момент был ей все равно что слону дробина. Молчание её также нисколько не уязвляло. Тогда Эдик встал из-за стола. Даже не сказал "спасибо", которым обычно одаривал её, словно царской милостью. Он отправился прямо в спальню, сел на постель и стал расшнуровывать ботинки. Убрав со стола, Маша медленно разделась, умылась, расчесала волосы и надела ночную рубашку. Когда она вошла в спальню, Эдик уже лежал в постели, повернувшись спиной. Маша включила ночник и поуютней устроилась с журналом на своей половине. Едва она начала вникать в современный любовный роман неизвестного автора, который как будто приглашал свою далекую читательницу-незнакомку вступить с ним в заочно-астральную близость, едва она увидела воображаемого партнера в волнах волшебного, искрящегося моря и ощутила знакомый трепет, коснувшись ладонью своего живота, как вдруг ожил Эдик, с протяжным вздохом повернувшись к ней лицом, приподнялся на локте и, вырвав у неё из рук журнал, раздраженно швырнул его на пол.
- Я решил не запрещать тебе работать. Пусть тебя сама жизнь проучит. Если тебе не хватает острых ощущений, то скоро ты узнаешь, что такое зарабатывать себе на жизнь! Уж я об этом позабочусь. Моему терпению тоже есть предел.
Странное, двойственное чувство испытала Маша. С одной стороны, она поняла, что ей с Эдиком не суждено прожить вместе долгую счастливую жизнь и умереть в один день. С другой стороны, она вдруг впервые ощутила к этому человеку что-то вроде привязанности. Ей даже захотелось сказать ему, что еще, может быть, не все потеряно, что у них ещё есть шанс... Ничего глупее, конечно, и быть не могло. Эдик Светлов все равно бы её не понял, а она не смогла бы объяснить. В конце концов, и она, Маша, что-то теряла в этой комбинации, а не только её бедный Эдик.
Она даже не стала возражать, когда он выключил свет и забрался к ней под одеяло. Он овладел ею со всем возможным для себя ожесточением и страстностью. Это было ново для обоих. И все потому, что оба были равны в постели перед лицом грядущего.
XI
Блуждания по центру Москвы порядком измотали Машу. Придя домой и взглянув на себя в зеркало, она едва узнала ту, что смотрела на неё из-за стекла. Синие круги под глазами, скулы туго обтянуты кожей, а спутанные волосы в беспорядке рассыпаны по плечам. Особенно удивил дикий взгляд её собственных глаз. Точно такие же взгляды она ловила там - на Кавказе, и удивлялась им... Словом, общее впечатление самое что ни на есть прискорбное. Вдобавок куртка запылилась, а кожаная юбка и ботинки заляпаны желтой грязью - извозилась, когда пробиралась через двор Клавдии Ивановны и Михаила Палыча.
В голове словно работал автопилот, который уже составил план ближайших манипуляций - принять ванну, переодеться и немного подкраситься - пока не приехали Рита и Иван. Она должна была успеть замаскировать тоску, с которой вернулась из командировки.
Хотела она того или нет - все её мысли были о Волке. Воспоминания о нем продуцировались с отчетливо параноидной симптоматикой. Она попеременно представляла его, то стоящего на военном аэродроме - влюбленного и печального, то лежащего в постели с ранимой и скучной Оксаной, которая, стиснув зубы, одаривает его своими супружескими дарами за верность и кротость. И глупо было надеяться, что нежный полковник ведет себя с ней иначе, чем с Машей...
Маше вспомнились их прекрасные и сумасшедшие разъезды по мятежному Кавказу, где в каждой рощице могла затаиться смерть, а они находили там мимолетное пристанище, чтобы, как говорится, заняться любовью. Они были увлечены друг другом, даже когда он был за рулем, а она сидела рядом. У них было больше шансов врезаться в придорожный столб, чем нарваться на засаду. Однако, казалось, объятия под прикрытием буйной растительности и на жестких сиденьях армейского джипа не насыщали их, а лишь разжигали, и, возвращаясь в гостиницу на ночь, они набрасывались друг на друга с пылом и непредсказуемой изощренностью двух маньяков. Разве это нормально, люди добрые? Разве это любовь - трахаться до кругов под глазами и в глазах? В какой-то момент Маша даже содрогнулась от мысли, что, не дай Бог, едет крыша, что в ней проснулась патологическая бешеная нимфоманка. Этого ещё не доставало!..
Каким пустым и бесприютным показалось теперь Маше её московское жилище - однокомнатная квартира, которую она хотя и снимала, но которую, пусть временно, старалась сделать своим домом. Повсюду лежала густая и тяжелая московская пыль. Письменный стол был заставлен сувенирами и безделушками, привезенными бог весть откуда и о многом напоминавшими. Теперь между ними поместились осколок гранаты, разбитый плеер и шеврон, какие носят в полевых условиях полковники - вот и все кавказские "трофеи". Рядом старая фотография ещё молодых родителей, которые улыбаются из рамочки, словно они ей не родители вовсе, а друзья-ровесники. Иллюзия... А у неё даже не поднимается рука, чтобы набрать их номер и сообщить о своем приезде. Свинство, конечно.
Все домашние растения засохли - увяли и поникли в своих горшочках. Гордость Маши - растения, которые с такой заботой и трепетом растила на подоконнике и, уезжая, оставила здесь, чтобы они могли пить свет утреннего солнца. Стало быть, и в их гибели виновата эта война. Вода в тазиках, куда она предусмотрительно поместила цветочные горшки, увы, испарилась, как рано или поздно, все испаряется.
Пестрый бухарский ковер на полу - единственное, что показалось ей вечным и умиротворяющим. Полтора года назад, при разводе с Эдиком, она любой ценой была готова сохранить его при себе. Эдик, слава Богу, судиться не стал. Его вполне устроил вариант раздела. Она взяла ковер, а все прочее оставила. В том числе, конечно, и бриллианты, подаренные ей его родителями к свадьбе.
- Если уж ты решила стать деловой и самостоятельной женщиной, то можешь и сама обзаводиться драгоценностями, - рассудил Эдик.
Маша не спорила. По сравнению с ковром, на котором можно было валяться обнаженной и мурлыкать от удовольствия, бриллианты свекрови были теми самыми камнями, которые наступило время разбрасывать. Что стоило отказаться от них, если она отказалась от такого сокровища, как Эдик.
Теперь она впервые почувствовала, что независимость, кроме всего прочего, приносит ещё и одиночество.
Чемодан и дорожная сумка лежали около кургузой софы по-прежнему нераспакованными. Маша бросила их здесь вчера вечером - перед тем как завалиться спать после возвращения из аэропорта. Мама, как-то раз навестившая эмансипированную дочь в её новом жилище, только скривилась при виде этой самой софы, а сестра Катя заметила, что подобная убогая лежанка без слов говорит о том, как пренебрежительно Маша относится к своей личной жизни. "Постель тебя попросту не интересует!" - укоризненно покачала головой Катя. Маша ничего не ответила. Можно подумать, что в голубом Эдиковом спальном гарнитуре она находила бездну интереса!.. Она-то знала, что главный аксессуар личной жизни не какая-то там кровать, а её собственное роскошное тело.
И вот, сняв куртку и ботинки, Маша стояла перед зеркалом и критически рассматривала своего двойника. Возможно, она выглядела так отвратительно, потому что попала в окружение предметов, которые успели от неё отвыкнуть и сделаться чужими. Там, на Кавказе, она выглядела совершенно иначе. Неужели, благодаря тому, что вокруг была война и смерть. "В тот день в Минеральных Водах я сразу влюбился в тебя!" - говорил ей полковник Волк.
Она пристально смотрела на себя в зеркало. До тех пор, пока, наконец, идентифицировала свое отражение.
Ба, да это старая подруга! Эту молодую особу она знала ещё девственницей, зналась с ней на Патриарших, а потом и на Пятницкой. Как бишь её зовут?.. Впрочем, между близкими подругами можно обойтись и без имен. Например, просто "киска моя". А она была ей близка, даже очень близка. Из своего Зазеркалья она наблюдала, как Маша одевается и раздевается, как разговаривает по телефону или читает. Как плачет или смеется. Как занимается любовью... И Машу, надо сказать, ничуть не смущало такое беззастенчивое соглядатайство. Напротив, она вполне сочувственно относилась к неподдельному интересу, который проявляла молодая особа, желавшая узнать, в чем именно состоит удовольствие, которое якобы испытывала Маша, когда посторонний мужчина внедряется в её плоть. И никакой ревности во взгляде. Что-то вроде легкой иронии. Уж она-то знала цену всем этим банальным ухаживаниям, попойкам и "деловым" свиданиям. Уж она-то знала, что где-то есть и другая жизнь...
А тем временем терпеливо наблюдала, пока месяцами и неделями Маша маялась без цели и без работы, не сознавая, дурочка, собственной самодостаточности.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63