А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Бермудская вышла на балкон покурить с отчимом.
- Курить стала, дочка, нехорошо, - ласково журила мать.
- Устаю очень, работы много. Егор Степанович тоже недоволен. Обещала бросить, - отрезала Ольга и захлопнула дверь на балкон.
- Как жив-здоров, Витюшка? - спросила Ольга, буравя своего первого мужчину черным немигающим оком.
- Помаленечку, Лелечка, помаленечку. Согласно своей скудной доле... Дела наши провинциальные, работа унылая... Но... есть кое-что и для души, вздохнул Витенька. - Глядишь, и я на что-нибудь сгожусь...
- На что же ты годен? - расхохоталась Ольга, глядя с брезгливой жалостью на своего бывшего любовника. - Сдал, полысел, усох весь как-то... Поганец... И на что тогда польстилась, за что страдала?
- Так, Лелечка, - угодливо согнулся Витенька, нимало не обижаясь на её слова. - По мелочи, токмо по мелочи, по аптекарской нашей части. Бывает, нужно...
- Для чего? - спросила Ольга, хотя она мгновенно поняла его мысль и насторожилась. Недооценила она отчима, не так-то он прост.
- Так... научными исследованиями занимаюсь в свободное от основной работы время, с наркотическими веществами дело имею. И имею основание полагать, что могу в той или иной степени воздействовать на рассудок и даже..., - он понизил голос и почему-то поглядел вниз с третьего этажа, на само существование людей, если таковые особи препятствуют продвижению, так сказать, к светлому коммунистическому будущему...
- Есть, есть ещё такие, - прищурилась Ольга и слегка погладила его по покатому узенькому плечу. - Постарел ты, однако, Витенька...
- Наше дело стариковское, Лелечка, - осклабился Удищев. - А вот ты какой красавицей стала, смотреть страшно... - И тоже дотронулся до пышного тела Ольги, только немного пониже, ближе к талии...
- Убери ручонки, паренек, - хмыкнула Ольга. - Не про тебя товар...
Ей нравилось говорить с отчимом. Наконец-то, она могла быть самой собой. Придуривалась в стихах, придуривалась перед мужем, перед домработницами, перед литературным окружением. А тут все свои... Да какие интересные люди, какие интересные предложения...
- А то бы, по старой-то дружбе? - плотоядно улыбался Витенька.
- Поглядим, - шепнула Ольга. - Выкинь папиросу, тлеет, вонь пошла...
Зашла в комнату, ещё раз оглядела её придирчиво, удовлетворенно кивнула головой и распорядилась:
- Налей ещё по одной, мать! И все! Баста! Неудобно на творческий вечер пьяной приходить...
..."И веет над родной страною великий ветер перемен...", - без предисловия продекламировала, входя на сцену Пружанского Дворца культуры в длинном бархатном черном платье знаменитая поэтесса Ольга Бермудская. Раздался взрыв аплодисментов. На сцену полетели букеты цветов. Аплодисменты сопровождали выступление поэтессы и в дальнейшем. Любители и ценители настоящей поэзии не жалели своих ладошек. Не водилось ещё в засраном Пружанске таких знаменитостей, как Бермудская.
После выступления был банкет, а потом поэтесса поехала на горисполкомовской "Победе" в номер "люкс" местной единственной гостиницы. С ней, якобы для делового разговора направился её отчим Виктор Удищев. Мамашу отправили домой...
... Через два с половиной часа Витенька вернулся к законной супруге очень возбужденный, с горящими глазенками-бусинками. Потому что разговор между ним и падчерицей состоялся весьма примечательный.
... - Поняла тебя, Виктор, все поняла. Я, признаться, думала, ты просто мелкий поблядун. А ты у нас, оказывается, ученый... Академиком мог бы стать...
- Не имею возможности и желания, Лелечка. А вот тебе угодить всегда готов. Поняла меня, деточка? Это вот возбуждает до кошмара, человек, так сказать, впадает в состояние эйфории и сколько нужно в таком восторженном состоянии пребывает. Главное это соблюсти пропорции, чтобы необходимое время его в таком состоянии продержать. Недобрать или перебрать опасно. Человечка, так сказать, тянет на откровенный разговор, язык у него как шнурок развязывается, все выложит, что нужно. Или сделать может, что нужно - ударить, убить даже, если кто под горячую руку подвернется... А вот от этого... человечек забывает о жизненных реалиях и располагается душой к делам амурным, неукротим становится, как, прости ты меня, старика, кобель-производитель либо наоборот сучка ебливая. Проверено! - нахмурил он свои жиденькие бровки и поднял вверх гибкий указательный палец. - Иначе не посмел бы даже предлагать. Но если перебрать, совсем обмякает человечек, в сон его тянет, и начинаются всякие там угрызения совести, глупость, короче. В таком случае, надобно его немножечко снова подогреть. А вот это..., - он понизил голос. - Выйди-ка на балкон, Лелечка. Я про это ещё не говорил. Мало ли что тут в гостинице, прослушивают, бывает, в таких-то номерах. Так вот, - сказал он, когда они вышли на балкон. - Это страшная вещь... Вызывает сердечный удар, и никто, никакая экспертиза не установит истинной причины летального, так сказать, исхода событий.
- Хватит! - оборвала его Ольга, отчего-то мрачнея. - Поняла я. Я смышленая, понимаю с одного раза, мне повторять не надо!
- Ну? - напрягся Витенька. - А как насчет вознаграждения за усердие?
Ольга открыла перед ним балконную дверь, и, когда они снова вошли в комнату, оглядела плешивца с головы до ног, тяжело вздохнула и стала снимать платье...
... - Нет, - досадливо сплюнула она минут через семь. - По аптекарской части ты куда толковее. Все, езжай домой, неудобно.
... А вспомнила о хранящихся у неё в потайном месте порошочках Ольга Александровна более десяти лет спустя. Порошочки, разумеется, постоянно обновлялись приезжавшим из Пружанска Витенькой, постоянно находившемся в присутствии Егора Степановича в положении вопросительного знака и с не сходящей с губ угодливой улыбочкой.
... Вспомнила тот день Бермудская, и у неё снова перекосилось от бешенства лицо... Да, такое не забывается...
... - Ольга Александровна! Вас к телефону! - крикнула прислуга из-за закрытой в кабинет двери, не смея войти.
- Кто это, Дашенька? - спросила, не вставая с рабочего кресла Бермудская. - Я так занята, в редакции ждут мою рукопись!
- Мужчина какой-то, голос приятный, вежливый...
- Ну раз вежливый - бегу, Дашенька. Налей мне, милочка, полстаканчика "Крем-Соды", что-то во рту пересохло.
- Ольга Александровна, вас беспокоит некто Валентин Константинович Нарышкин, - раздался в трубке приятный баритон. - Я звонил в Союз писателей, там сказали, что моя рукопись у вас. Мне хотелось бы знать ваше мнение...
Поначалу Бермудская сделала вид, что не помнит эту фамилию, потом сделала вид, что напрягает память и стала соображать, когда можно назначить аудиенцию. А назначить её надо было именно тогда, когда нужно...
... - Так, в ближайшие дни никак не получится, работы прорва, соображала Бермудская. - Потом я улетаю в Италию на Конгресс миролюбивых сил, прилетаю, и сразу же в Индию на встречу с прогрессивными писателями стран Востока, потом у меня Пленум Союза писателей, потом... Соединенные штаты, господи, знали бы вы, как неохота туда ехать... Вечно у них какие-то подковырки по поводу нашего метода социалистического реализма... А и отказаться ехать никак нельзя, надо уметь отстаивать свои идеалы. Но... перед Штатами есть небольшое окошечко. Это будет... Это будет пятнадцатого октября. Вы приедете ко мне на дачу в Барвиху. Предварительно позвоните, там есть телефон. Запишите телефон и адрес...
- А вам, правда, понравились мои романы? - воодушевился Нарышкин. Какой, однако, у него красивый баритон... Поглядеть бы на его обладателя...
- Да если бы не понравились, разве бы я вам назначила рандеву? У меня просто-таки завал рукописей, взялась я на свою голову работать с молодыми авторами! Все, пока! Пишите еще! Вы очень талантливы, Валентин Константинович, у вас хороший слог, интересные сюжеты. Но... А вот про это самое "но" мы с вами и побеседуем пятнадцатого октября у меня на даче. Там нам никто не будет мешать. Все, извините, бегу за письменный стол...
... Ольга Александровна не случайно выбрала именно это число. Четырнадцатого октября Егор Степанович отбывал в Сочи в ведомственный санаторий. Дача была свободна.
День выдался хорошим, погожим. Бермудская прибыла на дачу ещё накануне. Попарилась в бане, навела марафет. На ней было шикарное длинное платье с декольте и вызывающим разрезом сбоку, она сделала модную прическу и надушилась настоящей "Шанелью". Было-то ей в ту пор всего тридцать четыре года, женщина в самом цвету. Плюс мэтр, почти что классик, лауреат и тому подобное... Она должна была произвести эффект на провинциального учителя литературы...
... Нарышкин предварительно позвонил, а в пять часов вечера как штык явился перед ясные черные очи Ольги Александровны...
... Впечатление, произведенное им, оказалось гораздо сильнее, чем предполагала Бермудская. Она влюбилась в него с первого взгляда, в этого худощавого, среднего роста блондина с голубыми глазами и прямым носом, с густыми подстриженными усами, в черном модном плаще и маленькой клетчатой кепочке. Ему было лет тридцать, не более. И похож он был не на провинциального учителя, а на английского джентльмена.
- Пришли, как часы, Валентин Константинович, - улыбалась гостю Бермудская. - Проходите, побеседуем под хороший коньячок. Есть итальянское вино, сыр, фрукты...
Нарышкин поначалу растерялся от роскоши генеральской виллы, но довольно быстро пришел в себя. Бермудская поняла, что этот человек знает цену и себе и своим романам. А какой мужчина, какой красавец... Нет, так просто ему отсюда не уйти... Это дело чести и принципа...
- Вы очень талантливы, Валентин, - сразу отбросила она его длинное отчество. - Но в таком виде ваши романы не могут быть напечатаны, слишком уж круто замешано. Вас не поймут наши старые ретрограды, столпы соцреализма. Мы-то с вами люди одного поколения, я полагаю, что вы года на три-четыре младше меня, это ерунда. Просто я очень рано начала... Мы-то поймем друг друга. Я шестидесятница, а вы ... вы человек завтрашнего дня. Я покажу вам все, что надо исправить и изменить в романах. И обязательно помогу вам практически. Тут надо действовать по-умному...
"Ни одно издательство не примет эти романы, как они ни хороши", сразу же поняла Бермудская, только начав читать. Однако, дочитала все до конца - просто уж было очень интересно узнать, как все закончится. "Крутая антисоветчина, плюс бульварщина, много не то, что эротики, но откровенного секса. Классно пишет, бродяга! Читать интересно, но напечатать у нас... наивный человек... Про свежий ветер перемен надо писать, чтобы печататься, а не для того, чтобы было интересно читать." Но познакомиться с автором хотелось до ужаса. Не мог быть автор таких романов неинтересным мужчиной, он должен был пополнить её многочисленную коллекцию. Многие начинающие поэты прошли через постель пышущей здоровьем Ольги Александровны. Между прочим, они тоже получали удовольствие, не только она. А потом их стихи появлялись в престижных изданиях... Так что, они сочетали приятное с полезным...
У Нарышкина же напечататься не было ни малейших шансов, даже при такой мощной поддержке, как Бермудская. Да она и не взялась бы за это. Просто пройти мимо такого человека Ольга не могла. Десятитысячный Союз писателей жужжал, как гигантский улей, жизнь била ключом - пленумы, съезды, конференции, встречи с читателями, премии, обсуждения, презентации, Дома творчества, загранкомандировки, великие, выдающиеся, одаренные, подающие надежды - всего этого было в избытке. А вот почитать на ночь было нечего. Рука поневоле тянулась не к кирпичеобразному роману на производственную тему и не к абстрактным непонятным стихам, а к старым друзьям Дюма, Бальзаку, Гюго, Конан Дойлю, Дрюону. Или к Пушкину, Лермонтову. Их хотелось просто читать, а не анализировать, писать на них скучные рецензии, членить и группировать. Политическую антисоветчину Ольга тоже не любила - она о преступлениях власти знала не понаслышке, сама творческий путь начала с политического доноса.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24