А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Но боевики ставят новые.
«Уазик» летел вперед. Справа — поля, слева — степь, дальше горы, минные поля, кошары, где живут пастухи и прячутся боевики. Там же скрываются мини-заводы.
Дорога пронзила насквозь небольшой лесок. Еще одно препятствие — обошлось без выстрелов и происшествий… За леском — поворот в сторону колхоза Двадцатого парт-съезда, о чем сообщал стершийся, но все еще читаемый указатель. Около него — вросший в землю опаленный остов БТРа.
— Еще одиннадцать километров, и налево, — сказал собровец, изучающий карту.
А Алейников напрягался все больше. Он снова провел рукой по шее. Огляделся. И вдруг крикнул:
— Стоять!
Водитель врезал по тормозам так, что Алейников ударился грудью о ствол автомата.
— Вон! — подполковник махнул рукой на мелькнувшую метрах в двухстах на поле фигуру в синей футболке.
— Что? — не понял собровец.
— За ним! На поле!..
Худосочный паренек в синей футболке и спортивных брюках, скрывавшийся в низких зарослях, вскочил и бросился наутек в сторону леса. Собровский водитель, привыкший ко всему, бросил машину с дороги. «Уазик» нырнул с обочины в ров, разбрызгал мутную жижу и взмыл вверх, раздвигая траву. Мотор ревел напряженно, как двигатели ракеты на старте…
— Второй, прием, — крикнул Алейников в рацию.
— Второй на связи… Вы куда?
— Преследуем дичь! Контролируйте местность… Может, засада…
«Урал» и БТР тормозили, из них выскакивали бойцы, занимали позиции.
— Стой! — приказал Алейников водителю.
«Уазик» немного занесло, он прошелестел шинами по влажной траве и застыл. Дальше — нельзя. В паре сотен метров впереди — зеленка, куда стремится пацан в синей футболке. Там могут ждать боевики.
Алейников выскочил из кабины, за ним устремился собровец. Подполковник дал длинную очередь в сторону убегающего.
Парень упал.
Когда к нему подбежали, он, обхватив коротко стриженную голову худыми, со вздувшимися венами, загорелыми руками, лежал, уткнувшись лицом во влажную траву.
Алейников приподнял его за шкирку, как котенка. И убедился, что тот жив и невредим.
— За что? — заскулил мальчишка — Я ничего не сделал!
Алейников рывком поднял его на ноги. Ему было лет шестнадцать, но от недоедания щеки впали, ключицы жалко выпирали, немножко раскосые, черные как смоль глаза были перепуганные, как у загнанного зайчонка, лицо вымазано в грязи, переднего зуба не было, поэтому он шепелявил. На футболке была нечитаемая застиранная английская надпись. Спортивные штаны тоже были линялые и старые.
— Руки за голову, змееныш… В машину! Быстро! Парень послушно бросился к «уазику», а собровец и водитель напряженно осматривались, сжимая автоматы и ожидая в любой момент выстрелов со стороны зеленки.
— Он что-то сбросил, — сказал водитель, когда парнишку затолкали на заднее сиденье.
— Где? — спросил Алейников.
— Вон там.
Алейников, всей беззащитной кожей ожидая выстрела из снайперки и ощущая себя так, будто выставлен в витрине магазина на всеобщее обозрение, кинулся в указанном направлении. Трава там была по пояс, найти в ней что-то — нереально. Он огляделся.
И едва не наступил на милицейскую рацию. Эта была старая жестяная увесистая коробка, убогая, но вполне годящаяся для того, чтобы подать радиосигнал. Частоты перенастроены, радиус действия до километра. Этого вполне достаточно.
— Сука, — собровец врезал по уху пленному, тот жалобно взвыл.
Все встало на свои места. Фугас, наверняка, заложен у полотна дороги. С рации сигнал должен был замкнуть радиоуправляемый взрыватель. И тогда «Урал» или «уазик» снесло бы с дороги. Новые потери. Война… А на войне как на войне…
— Двигаем отсюда. В темпе! — крикнул Алейников в микрофон рации.
«Уазик», подпрыгивая на кочках, устремился вперед и рванул вверх, будто устремляясь в высокое голубое небо, передние колеса оторвались от земли и опустились на асфальт. Машина пристроилась в хвост БТРу.
Отъехали где-то с пару километров — иногда боевики, не надеясь только на фугас, подрабатывают огнем из засады. «Уазик» остановился, съехав с дороги. Впереди замерли «Урал» и БТР.
— Глупо попался, — сказал Алейников, оборачиваясь к съежившемуся и затравленно озирающемуся на заднем сиденье худосочному парнишке. — Надо было лучше выбирать позицию.
— Я ничего не делаль! — По лицу пацана текли слезы.
— А рация?
— Не мой.
— Ах не твой… Леш, двигай вперед…
Водитель кивнул и включил зажигание. «Уазик» тронулся в направлении причудливо извивающейся метрах в пятистах правее трассы узкой речушки и остановился около стоящих стеной камышовых зарослей.
— Тогда тебе не повезло, — сказал Алейников, выходя из машины и с хрустом разминая кости.
— Почему? — опасливо спросил парнишка.
— Умрешь не за свои, а за чужие дела. — Алейников распахнул дверь, вытащил упиравшегося парнишку и сбил ударом в грудь с ног. Ткнул стволом «стечкина» в лоб. — Сколько тебе, змееныш, заплатили?
— Пять… Пятьдесят долларов, — стуча зубами, выдавил парнишка.
— Недорого твои услуги ценят. Кто?
— Махмуд — он мне деньги давал.
— Фамилия?
— Не знаю я их фамилий! Они из села Карый-су — Ясно, — кивнул Алейников, не упустив это самое «они» — . — Ногайский ваххабитский заповедник… А второй кто?
— Магомед. Он из Ереминской… Он это… Он черняшку в вену колет… И продает.
— Значит, опием приторговывает. А ты?
— Я пробовал… Один раз…
Алейников схватил его за руку. — по коже шла дорожка От уколов.
— Крепко ты завис на наркотиках.
— Когда есть, колюсь…
— Эти двое на кого работают?
— Не знаю… Поговаривают, на Абу.
— В миру Серегу Синякина, — кивнул Алейников. Глава местных ваххабитов и боевиков Сергей Синякин при вступлении в партию правильного ислама, как положено, принял арабское имя и теперь обижается, если его кличут старым, умершим именем. Все сходится. По оперативной информации, фугасами балуются в районе именно с подачи Синякина.
— Тебе все деньги отдали?
— Двадцать долларов. Остальное после отдадут.
— Где?
— В кафе…
— Из тебя щипцами каждое слово тянуть? Я могу.
— Завтра часов в шесть в кафе «Лейла» в Ереминской они будут. Они там часто бывают. Мы там встретимся.
— Пока живи…
Алейников убрал в кобуру пистолет. И посмотрел на перепуганного, не знающего иной жизни мальчишку. И вдруг ясно осознал, что этот сопливый, не умеющий толком читать, выросший как дикий сорняк, никому не нужный пацан есть не кто иной, как его, Алейникова, смерть. Смерть, с которой он опять чудом разминулся на пыльных дорогах Чечни.

Глава 7
ГУМАНИСТ

— Смотрите… Это наша боль! — вызывающе кричала чеченка, показывая на ребенка, у которого была по колено оторвана правая нога — наступил на мину…
Лагерь беженцев в Ингушетии. Миссия работала здесь уже неделю. Ее сотрудникам приходилось бывать и в окрестных поселках, посещая раненых, отлеживающихся у родственников, разговаривая с потерпевшими.
Они привезли груз с медикаментами и необходимыми для беженцев вещами. Военных, как и следовало ожидать, визит иностранцев не обрадовал, но сотрудники миссии привыкли к настороженности. Гражданин самой могущественной державы в мире Майкл Грэй давно не обращал внимания на косые взгляды, скрытые, а то и явные угрозы. Он делал свое дело.
— Да, — кивал Майкл сосредоточенно, глядя на ребенка с оторванной ногой.
— Они хотят одного — чтобы чеченец был мертвым чеченцем, — громко, как на митинге, кричала хорошо поставленным голосом чеченка. — Их не устраивают живые чеченцы. Мирные чеченцы. Или те, кто с оружием защищает свободу.
Майкл согласно кивал. Везде, во всех горячих точках мира он слышал одно и то же. Албанские повстанцы, бойко торгующие наркотиками и постепенно заваливающие ими всю Европу, не уставали убеждать его в своих лучших побуждениях. Партизаны Востока, отрезающие врагам головы и потрошащие внутренности, воодушевленно твердили о светлых идеалах. Майкл разучился верить в слова. Ему вообще в последние годы пришлось много чему научиться и пришлось избавиться от слишком многих иллюзий, которые искажают для человека картину мира, и мешают насладиться ее бесконечной мерзостью.
Майкл с кривой улыбкой вспоминал не такие давние времена, когда сам был восторженным щенком и смотрел на мир широко открытыми наивными глазами. И свято верил в то, во что должны верить порядочные люди. Общество, в котором он жил, не требовало слишком многого. Надо лишь верить в то, что живешь в самой правильной и свободной стране из тех, которые только создал господь. Нужно признавать, что лучшие люди те, кто богаче. И что мир делится на хороших и плохих парней, притом плохие вообще не имеют права называться людьми. Он знал наперечет все свои права, декларированные самой совершенной в мире американской Конституцией, и готов был выполнять свои обязанности добропорядочного гражданина своей страны. Он не нюхал кокаин, не водился с неграми и не угонял чужих машин. Он вырос в маленьком городке, где еще витал дух истинной старой Америки.
Он знал множество полезных вещей. Он отлично помнил, кто забросил решающий мяч на бейсбольном чемпионате в тысяча девятьсот лохматом году, и считал это важнейшим событием столетия, но не знал и знать не хотел, кто написал Мону Лизу и изваял Давида. Он читал, послушно пугаясь, Стивена Кинга, воспоминания звезд кино, но не представлял, что был такой писатель, как Джек Лондон, писавший о мятущихся душах, о людях, продирающихся сквозь ледяные пустыни, выживающих силой духа и презирающих бездушный окружающий мир. Мятущиеся души — это не по ведомству среднего американца.
Майкл был образцовым американцем. И обладал необходимым для этого набором качеств — в нем была точность механизма, нацеленность на узкую специализацию в сочетании с потрясающим невежеством во всем остальном, не касающемся работы, он владел своим домом с двумя ванными комнатами и подземным гаражом, автомашиной и был очарован призраком американской мечты. Он воплощал в себе знакомый всем, несколько карикатурный, но вместе с тем детально точный образ среднего добропорядочного американца.
Все было в его жизни расписано раз и навсегда. Частная школа — в обычных школах добропорядочные дети добропорядочных родителей не учатся. Потом — колледж. Выбор был сделан давно. Родители были врачами. И ему тоже предстояло стать врачом, потому что американский врач — символ респектабельности, высоких заработков. Американский врач — это добропорядочны и американец, оказывающий милосердие за хорошие деньги.
Среди сокурсников Майкла была категория идеалистов, бредящих какими-то отвлеченными идеями и не устающих цитировать клятву Гиппократа. Позже двоих из них занесло в Африку от какого-то Фонда спасения отсталых рас, где они «вытаскивали из могил» дикарей, принимающих воспаление легких за порчу колдуна из соседней деревни. Майкл считал подобные идеалистские порывы блажью, хотя, конечно, как положено добропорядочному американцу, с болью в сердце воспринимал мучения тех девяноста пяти процентов населения Земли, которым не посчастливилось родиться в стране широчайших возможностей, высочайшего уровня жизни и самых справедливых законов.
Учился Майкл хорошо. Через два года после выпуска он стал хирургом в одной из престижных частных клиник. Так бы и прожил свою жизнь — пресно, безвредно и неспешно, как и запрограммировано было с рождения, и докоптил бы до глубокой старости в довольстве и спокойствии — тут главное по неосторожности не попасть в расцвете лет в автомобильную катастрофу или не быть прирезанным наглотавшимся наркотиков афро-американцем за кредитную карточку. Но так бывает — жизнь человека, будто от какого-то изначального, не заметного глазу изъяна, начинает давать трещины, и вот слетает кожух, под которым обнаруживаются шестеренки строптивой судьбы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44