А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


– Закрепляю ставни.
– Раньше это никогда не занимало столько времени.
– Старею, – ответил он с улыбкой.
Служанка Хетти тоже была здесь – она читала и вместо вина попивала колу. Она улыбнулась Кену, что в последние дни было большой редкостью. Хотя он часто сердился на бабушку и дедушку за то, что они не увольняют пожилую женщину только из-за того, что ей некуда идти и она всю жизнь работала в этом доме, сейчас он был рад, что старики его не послушались. Хетти стала раздражительной, старея гораздо быстрее, чем Уолтер и Линда, хотя годами они и были старше, и не слишком хорошо справлялась с обязанностями домоправительницы и кухарки. Однако ее присутствие давало хозяевам возможность проявить щедрость и заботу об окружающих. Она напоминала Кеннету о тех временах, когда его родные были моложе и живее, вызывала в памяти тысячи других случаев, когда они проявляли доброту к нему или к другим людям. По этой причине приятно было видеть, что Хетти здесь, со всей ее ворчливостью.
– Даю тебе еще пятнадцать минут, – сказала Линда, взглянув на часы.
– И отшлепаешь меня, если запоздаю?
– Нет, но дедушка вполне может.
– Это она говорит, не я, – покачал головой Уолтер.
– Почему бы и нет? – спросила жена. – Раньше ты всегда так делал.
Старик бросил на Кеннета значительный взгляд:
– Эта женщина всю жизнь была моим тяжким бременем.
– А ты – ее, – ответил Кен.
Старики рассмеялись.
– Я вернусь, – сказал он, убедившись, что они прекрасно устроились и ни в чем не нуждаются.
– Пятнадцать минут! – крикнула вдогонку Линда.
Уходя, он услышал за спиной голос деда:
– Не ворчи на мальчика, моя дорогая. Для нас он все еще ребенок, но для всего остального мира – взрослый человек, более чем взрослый.
Ответа ему не удалось расслышать.
Поднявшись наверх, Блендуэлл снова сел в кресло, придвинулся к окну и стал внимательно смотреть на окраину пальмовых зарослей, продолжая свое дежурство.
Он думал о Сэйне, о Доггерти, о Соне... Но новых данных, новых событий не было, и в голове прокручивалось только то, что Кен уже неоднократно обдумывал. В случае с Соней это были мысли, которые обуревали его уже тысячи раз за последнюю пару недель...
Еще до того, как истекли обещанные пятнадцать минут, он начал чувствовать себя деревенским идиотом, сидящим на сторожевой вышке и ждущим, когда произойдет событие, которого не может быть по всем законам логики. Не было никаких причин беспокоить родных. Хотя он не думал, что ураган сможет разрушить дом, вполне возможно, что лицо ему серьезно изуродует разбитое стекло, если окно разобьется, и этого будет вполне достаточно, чтобы со стариками случилась истерика.
Возможно, стоит принести еще кофе.
Но не хочется.
Он снова подумал о Соне, смеющейся...
Плывущей на катере, ухватившись руками за поручни, с развевающимися светлыми волосами.
Она была вся белизна, он – мрак. Что будет, если они вместе станут глядеть на мир? Циник внутри его ответил, что вопрос пустяковый: вместе получится серый цвет, безжизненный, мрачный, серый. Кеннет горько рассмеялся над собственными способностями возвращаться обратно в реальность, к текущему моменту.
Соня еще не была и, скорее всего, никогда не будет его подопечной, в то время как за двоих стариков в подвале он отвечает, и это совершенно точно. Когда-то его доверили заботам этих людей, и они защищали его от бед, следили за тем, чтобы ему было хорошо, но теперь роли незаметно поменялись – теперь от него зависело, чтобы бабушка и дед ни в чем не нуждались. Нужно забыть о том, что могло бы быть, и думать о том, что есть, об Уолтере и Линде и, конечно, о Хетти тоже.
Он встал, внезапно решив, что ничего не добьется, сидя здесь и дожидаясь прихода маньяка из объятий бури. Кеннет был немного зол на себя за то, что хотя бы некоторое время серьезно рассматривал возможность такого безобразно мелодраматического развития событий. В конце концов, он же реалист. Он циник. Он не верил в то, во что верит большинство людей: в жизнь, похожую на кино, где в самый нужный момент разыгрывается драма...
Кеннет оттолкнул кресло и захлопнул одну из ставень.
Бросил последний беглый взгляд на лужайку.
Ветер, дождь, танцующие пальмы и больше ничего.
Он поднял вторую ставню для того, чтобы крепко прикрутить ее к окну, на котором уже стояла одна.
Глава 32
Джереми добрался до кромки холма и, вонзая каблуки в податливую землю, для того чтобы не потерять равновесия и не упасть вниз, начал спускаться к затопленной впадине, к еще одному водному препятствию, которые знал и ненавидел. Пройдя около трети дороги по склону, он внезапно краем глаза заметил, что на вершине следующей возвышенности за бассейном есть что-то еще, кроме зеленой растительности и серого дождя. Он поднял голову и задохнулся, увидев женщину, Соню, стоящую спиной к нему, с одним из детей на руках.
Другого нигде не было видно.
Секунду он не мог шевельнуться.
Разглядев эту сцену, он понял, что на самом деле никогда не думал догнать их, вне зависимости от того, с какой страстью пытался себя уверить в обратном. И вот так неожиданно ухитрившись набрести на нее, Джереми почувствовал такое смешение в мыслях, что не сразу вспомнил, зачем, собственно, гнался... Он не мог припомнить имени женщины и своих отношений с ней и, если честно, не мог даже как следует припомнить, кто он сам такой. Он стоял на одном месте под дождем, обливаясь потом, нахмурив брови, отчаянно пытаясь припомнить, для чего все это.
Потом в поле зрения появился еще один ребенок, мальчик. Он взглянул вниз, в выемку, и неожиданно обнаружил преследователя. Тогда малыш повернулся к женщине, чтобы привлечь ее внимание.
В этот самый момент Джереми припомнил, что он – судья, что он вершил суд и вынес приговор, а теперь должен присмотреть за тем, чтобы этот приговор был исполнен. Доггерти должны страдать, должны понимать, какова на самом деле жизнь. Это честно.
Он взял нож.
Три человека на вершине отвернулись и исчезли среди деревьев, но он не волновался, он был уверен, что быстро их нагонит.
Мужчина бросился в воду, снова держа перед собой нож с лезвием, сверкающим в пелене дождя.
Глава 33
Соня не была жестокой. Сама мысль о жестокости всегда отталкивала, потому что слишком близко ассоциировалась со смертью и несчастьями. Несмотря на это, увидев, что нужно сделать для того, чтобы спасти свою жизнь и жизнь детей, она не колебалась ни одной секунды, она знала, что может убить человека, которого когда-то звали Биллом Петерсоном.
Возможно, что именно эта мысль позволила ей решиться совершить акт насилия над живым существом – осознание того факта, что нет больше мужчины, которого она знала и любила, что он зашел так далеко по тропе безумия, что уже никогда не станет прежним. Либо с этого времени и до конца жизни телом будет управлять Джереми, темная сторона личности шизофреника, либо он впадет в кататоническое состояние и навсегда окажется в психиатрической лечебнице в виде живого овоща, беспомощного, лишенного малейших признаков собственной личности, неизлечимого никакими средствами современной медицины.
Таким образом, она не убивала друга – это был совершенно незнакомый человек. Более того, если уж говорить совсем грубо, она собиралась уничтожить не человека, а вещь, живую и движущуюся, но стоящую ниже дикого животного.
Но придется действовать быстро.
Может быть, в запасе есть еще три-четыре минуты.
Не больше.
Соня снова опустила Тину на землю, поставила на ноги, постаралась дать девочке понять, что больше не будет ее нести.
Тина сонно моргала, глядя на девушку, вот-вот собираясь снова расплакаться.
Если Тина не до конца понимала весь ужас ситуации теперь, когда Петерсон чуть было не поймал их всех, то ее брат Алекс среагировал быстрее: он взял сестру за руку и крепко сжал ее.
Успокоившись на этот счет, Соня встала и указала на пальмовые заросли, примерно в том направлении, где находился "Дом ястреба". Знаками она показала, что присоединится к детям через одну-две минуты.
Алекс повернулся и пошел туда, куда она показывала, таща за собой сестренку, двигаясь не слишком быстро, но все же двигаясь, а значит, шанс на спасение еще был, маленький, совсем крошечный, но был. Если ей удастся остановить Петерсона и при этом остаться в живых, то все будет в порядке, но, если ее ранят и это помешает догнать детей, тогда они умрут, умрут даже в том случае, если она сможет убить безумца и он их не поймает. Они наверняка просто-напросто потеряются во время бури и умрут от истощения в течение следующей ночи...
Соня отвернулась от детей.
Петерсон еще не успел взобраться на холм: он был все еще внизу, во впадине.
Она быстро подошла к упавшим кокосам, оборвала пальмовые ветки, за которые они еще цеплялись. Каждый орех был величиной с пушечное ядро и каждый выглядел почти что смертоносным.
Она попробовала поднять два кокоса одновременно – и не смогла.
Для этого они были слишком большими и тяжелыми. Для каждого требовались обе руки, и Соня потеряла несколько драгоценных секунд, пытаясь поднять снаряды, пока не поняла, что не сможет этого сделать.
Она уронила один орех.
Так быстро, как могла на своих негнущихся ногах, девушка подтащила другой кокос к краю холма, стараясь, чтобы Петерсон этого не увидел. Должно быть, в это время он перебирался через бассейн.
Она пошла за другим орехом.
Положила его рядом с первым.
Вернулась за третьим, выложила все в ряд.
Глядя на свою добычу, Соня поняла, что в ее распоряжении очень небольшой арсенал и вряд ли можно позволить себе истратить хоть один орех даром. Но больше делать было нечего, оставалось только продолжать начатое. У Сони не было времени бегать по холму и искать другие лохматые снаряды.
Она подняла первый шар.
Отступив от края холма, девушка встала так, чтобы Петерсон не смог ее увидеть, и стала приглядываться. Мужчина уже наполовину взобрался вверх, стараясь идти, а не ползти на коленях.
Она подняла в воздух первый орех.
Петерсон почувствовал чужое присутствие, поднял голову, вытянул руки перед собой, чтобы защититься от удара, потерял равновесие и упал на спину.
Соня поняла, что теперь преимущество внезапности потеряно, но не стала немедленно бросать следующий орех. Она хотела ударить мужчину в тот момент, когда он будет взбираться на холм, так, чтобы, если удача хотя бы частично будет на ее стороне, он потерял равновесие и покатился вниз, на пути ударяясь о камни, может быть, даже сломав себе ногу.
Казалось, что противники на секунду окаменели.
Он стоял в бассейне, подняв голову вверх. Она была наверху и смотрела себе под ноги. У него в руке был нож.
У нее – кокос.
Потом он снова полез вверх.
Джереми двигался очень быстро, петляя из стороны в сторону, чтобы помешать ей целиться, – так его учили в армии, во время войны.
Соня ждала.
Он уже преодолел половину расстояния, мускулы вздулись на шее двумя толстыми веревками, сердце бешено колотилось. Джереми пригнулся, чтобы легче было сохранять равновесие.
Девушка бросила в него очередной орех.
Он попытался проскочить под ним.
Кокос ударился в середину груди и отскочил – удар был достаточно сильным, чтобы оглушенный мужчина упал на живот.
Соня взяла еще один снаряд.
Ее неудержимо трясло, как в приступе сильнейшей лихорадки, в глазах все еще стояли последствия первого попадания в цель, он проигрывался снова и снова, как пленка в видеофильме. Она видела, как летит коричневый мячик... Как ударяется в грудь, отскакивает... Он сбит с ног и лежит в грязи, низко опустив голову... Казалось, она чувствовала даже невыносимую боль, которую причинила своему противнику. Сделав это, поранив другого человека, даже если сейчас он был не более чем диким зверем, Соня ощущала себя совершенно больной и знала, что, если выживет, то на всю оставшуюся жизнь получит новый материал для ночных кошмаров.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34