А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


В вагончике «А» все развивали лихорадочную деятельность. Никки постоянно была на связи с полицией и с группой Теи ван Дроон. Хоть было глупо думать, что это сделано вовремя, жандармерия расставила контрольные дорожные посты на всех выездах из Амстердама. Какой-то инспектор полиции хотел поговорить с Босхом, чтобы узнать подробности, но у него не было времени. «Меня ни для кого нет», – предупредил он. Он уселся рядом с Никки перед одним из компьютерных терминалов, обеспечивавших связь с «Ателье».
– Пока нет ни следа фургона, Лотар, – заметила Никки. – Кого, черт побери, мы ищем? Это связано с нашей задачей по поиску Постумо Бальди?
Не время что-то скрывать, подумал Босх. К черту кризисный кабинет, в данный момент все в кризисе.
– Да. Но не важно, Бальди это или нет. Это безумец, и он уничтожит «Сусанну», если мы ему не помешаем…
– Боже мой!
Босх видел на экране компьютера изображение «Сусанны и старцев». Женщина-полотно по национальности испанка, ей двадцать четыре года, зовут Клара. Старцев изображали венгр Лео Крупка и американец Франк Родино, оба чуть моложе Босха. Родино, американец, был необъятный и, пожалуй, мог бы создать Художнику кое-какие проблемы в том невероятном случае, если бы между ними началась схватка.
«Лотар, смотри на все с положительной стороны».
Какое-то мгновение он только разглядывал изображение. Особенно лицо девушки. Она спокойно смотрела на него с фотографии.
«Это не девушка, это полотно. Мы – то, за что другие нам платят».
Босх не был с ней знаком и никогда с ней не говорил. Он прочел ее полное имя и попытался его тихонько произнести. Фамилию выговорить было сложновато. Риэйес. Реес. Рэйэс. Мисс Риэйес или Рейэс была из Мадрида. Они с Хендрикье пару раз отдыхали летом на Майорке, и Босх бывал в Мадриде, Барселоне. Бильбао и других испанских городах, сопровождая разные выставки. Ничто из этого не имело в данный момент ни малейшего значения, но воспоминания об этих деталях помогали ему думать о ней как о человеке, подвергающемся опасности. Клара Рэйес или Клара Рейес смотрела выразительно и мягко, но в глубине ее глаз бился свет, которого не могла скрыть даже компьютерная обработка фотографии. Босх почувствовал, что эта девушка полна жизни и надежд, желания сделать все как можно лучше, полностью выложиться. Он подумал об Эмме Тордерберг и ее энергичной веселости. Клара немного напоминала ему Эмму. Как они с Вуд, и Фонд, и чертов художник, картины которого они охраняли, как все они заплатят за крах надежд этой девушки? Как «дедуля Поль» восстановит жизнь и радость, светящиеся в ее лице? Разве Курт Соренсен сможет найти страховую компанию, которая могла бы вернуть ей жизнь? Сколько стоит замучить ее до смерти? Вот о чем надо было спросить Саскию Стоффельс.
«Это не девушка, это полотно».
Он внезапно представил себе остановившийся на ней взгляд Постумо Бальди. Голубой пустой взгляд, как написанное на картине небо. «Его глаза – зеркала». И вращение диска машинки для подрезки холста все ближе и ближе к тому лицу…
Смотри на все с положительной стороны. Будем смотреть на все положительно. Все будем смотреть положительно.
«К черту!»
Он резко отстранился от компьютера.
– Никки, достань мне фургон и троих людей. Не обязательно из группы захвата. Мне нужны просто три вооруженных человека.
Она с удивлением смотрела на него.
– Что ты надумал, Лотар?
Вот. Вот в чем вопрос. Что ты надумал, Лотар? Что-нибудь. Все что угодно, но хоть что-нибудь. Я не художник, и современное искусство мне не нравится, так что я должен сделать хоть что-нибудь. Ни на что другое я не гожусь: я должен действовать, обязан действовать. Хватит уже смотреть на все положительно: пришло время действовать положительно, так ведь, Хендри?
– Не забудь, что сейчас на хвосте у этого типа вся полиция Амстердама, – добавила Никки. В ее глазах Босх заметил новый блеск. Беспокойство за него? Ему стало смешно.
– Не забуду, – кивнул он.
– Сейчас будет фургон и будут люди, – ответила Никки, и разговор закончился.
21:30
Густаво Онфретти переводил взгляд с одного полотна на другое. Они все еще были окрашены и не сняли костюмы. На Учениках из «Урока анатомии» были пуританские темные одежды с гофрированными воротниками, а на Синдиках – широкополые шляпы. На стуле в дальнем конце вагончика изгибала свое фантастическое желтоватое тело Кирстен, женщина-труп. Сам он сидел рядом с фигурами из «Вола», и на нем все еще была набедренная повязка цвета охры. Его окрашенное в землистые и желтоватые тона блестящее тело болело из-за долгих усилий на кресте, с которого его сняли меньше получаса назад. Отдел ухода за полотнами собрал все картины в вагончиках отдела искусства. Они наверняка хотели убедиться, что все в хорошем состоянии и не повреждены.
Состояние Онфретти было приемлемым, но удивленное лицо было как у воскресшего из мертвых.
Почему никто ничего не знал о спецэффектах в его картине, если отдел искусства все давным-давно спланировал? Почему персонал по уходу за картинами не проинформировали о том, что «Христос» – интерактивный перфоманс и что в определенный момент он «кончался», и земля содрогалась, и небо темнело?
Он вспоминал, как старательно ван Тисх все спланировал во время долгих недель работы в Эденбурге. «Потрясающее впечатление», – записал Онфретти в своем дневнике. Мгновение его мнимой «смерти» с криком и механическим содроганием «Туннеля» без конца выписывалось и прорабатывалось. Мэтр предупредил его, что очень важно, чтобы все произошло в точно назначенное время, и велел установить небольшой сигнальный огонек на противоположном конце «Туннеля», чтобы Онфретти знал, когда ему надо закричать. Однако предполагалось, что публика, работники по уходу за картинами и охранники будут оповещены и что «сотрясение» будет несущественным. По крайней мере так ему сказал ван Тисх.
Он недоумевал, почему Мэтр ему солгал.
Закончив работу над картиной, ван Тисх поцеловал его в щеку. «Я хочу, чтобы ты ощутил себя преданным мною», – тонко заметил он.
Теперь Онфретти думал, что, пожалуй, эта фраза была не просто остроумным замечанием.
21:31
Выходя из вагончика, Босх раздумывал.
Если Художник вывез картину из Амстердама, ничего уже не поделаешь. Ему бы пришлось ждать, пока полиция или группа захвата обнаружат местонахождение фургона, и молиться, чтобы они прибыли вовремя. Ну а если он решил уничтожить картину в Амстердаме? Он подумал о возможных подходящих местах и сразу откинул парки и общественные места. Гостиницы тоже не подходят, потому что фигуры еще окрашены и могут привлечь внимание. Тогда он подумал о помогавшем Художнику человеке из Фонда: мог он предоставить ему спокойное место, чтобы уничтожение прошло без помех? Если да, то он должен был предусмотреть, что вся амстердамская полиция сразу бросится искать картину. Значит, это место должно быть совершенно надежным. Просторное, заброшенное помещение…
И тут он вспомнил слова Никки, прозвучавшие несколько минут назад.
На последнем совещании ван Хоор предложил не везти эвакуированные картины в «Старое ателье», потому что там «закрыто и пусто», как сказал ему сам Стейн.
Закрыто и пусто.
Это один шанс из тысячи, и он был уверен, что ошибется, но нужно рискнуть. Послушаемся интуиции, правда, Хендри, дорогая?
Он увидел, что к нему идут охранники, и предположил, что это те самые, которых посылает ему Никки. Он побежал к ним, боясь поскользнуться на мокрых булыжниках мостовой. Снова лил сплошной дождь.
– А фургон? – спросил он у первого из них и узнал Яна Вуйтерса, с которым говорил в «Туннеле» перед тем, как все пошло прахом. То, что они все еще вместе, показалось ему хорошим знаком.
Фургон стоял на Музеумстраат. Они побежали к машине под потоками ливня. Люди с площади рассеялись, но еще оставались полицейские машины и автомобили «скорой помощи».
– Куда мы едем? – спросил Вуйтерс, залезая в фургон.
– В «Старое ателье».
Конечно, он мог ошибаться, но надо было рискнуть, надо было рискнуть.
Лицо той девушки. Вращающийся нож.
Рисковать было необходимо.
21:37
– Странное ощущение вызывает все это пространство без мебели и украшений, правда? В комнатах для гостей стоят топчаны, и они ничуть не лучше, да и не хуже комнаты Мэтра. Все выглядит даже скорее не монашеским, а пустым, заброшенным… Но этот запах краски придает всему другой оттенок: словно это что-то новое и им еще никто не пользовался, вы согласны?…
Стейн вел себя как гид, рассказывающий туристам о месте, где они находились. Он жестом велел Вуд следовать за ним. Они выбрали проход с левой стороны и погрузились в мир эха и сумерек.
– Как бы там ни было, все это не так уж и странно. Обычно мы украшаем жилища тем, что привозим из путешествий. То же самое сделал ван Тисх. Только путешествия его всегда были внутренними. Все это – следствие того, что он нашел внутри себя. Сувениры его сознания. Когда я впервые вошел в уже отремонтированный замок, я подумал, что он типично голландский. Ну, знаете, конструктивизм, опрятное искусство Мондриана, иллюзорные фигуры и геометрические тела Эшера… Но я ошибался: у ван Тисха нагота – это не декорация, а пустота, не искусство, а его отсутствие. Пройдемте сюда.
В голосе Стейна звучала усталость. От его слов веяло акцентом непоправимого. Казалось, его занимает какая-то смутная идея, словно мысли – крохотные живые существа, порхающие вокруг него.
Мисс Вуд держала в руках акварель, которую взяла с собой из дома Виктора Зерицкого. На картине была присевшая на корточки обнаженная женщина, склонившаяся вперед, голова повернута и смотрит на зрителя. Вуд сразу узнала позу «Сусанны», в которой она видела ее в «Ателье» во время сеанса подписей. Она могла понять, что, когда ребенком маленький Бруно увидел эту акварель, его сознание зажглось мечтами. И могла понять, что, повзрослев, он захотел повторить ее в беззащитной и желанной фигуре «Сусанны» Рембрандта. Протянутые между прошлым и настоящим, между жизнью и творчеством мосты – частое явление у всех художников. Но в данном случае ее смущали последствия. Она решила отправиться в замок и все узнать. «Ему придется меня впустить и ответить на мои вопросы», – думала она. Но в дверях внутреннего дворика ее встретил Якоб Стейн.
Сейчас они шли по коридору. В глубине виднелся дворик с выложенным в шахматном порядке полом. Ночь лила на дальние черепицы лунную настойку.
– Кто помогает Постумо Бальди? – спросила Вуд. – Очевидно, что работал он не один. Кто его обо всем информировал? Кто снабжал его карточками, кодами, паролями, информацией о дежурствах охранников, занимавшихся вывозом картин, о привычках полотен? И кто предупредил его о том, что произойдет сегодня в «Туннеле», и о точном времени, когда это случится?
На лице Стейна витала тусклая улыбка.
– Значит, вы даже знаете, что тут замешан Постумо Бальди… Ах, гализмус, наш сторожевой пес, наш любимый и прекрасный сторожевой пес… Ван Тисх мне говаривал: «Будь с ней осторожным. Она учует след и укусит жертву раньше времени. Только она способна на это». И он был прав. Вы – совершенство.
От этой похвалы она содрогнулась.
– Пожалуйста, ответьте на мои вопросы.
– Когда вы узнали, что это мы? – в свою очередь спросил Стейн.
Мысли Вуд неслись с головокружительной быстротой.
– Я никогда этого не знала, – сказала она. И добавила: – Зачем ван Тисху уничтожать собственные работы?
– Уничтожать? Фусхус, мисс Вуд, кто вам такое сказал? Мы – созидатели, а не разрушители. Мы – художники.
Они пересекли вымощенный дворик. В этой части Эденбургского замка мисс Вуд никогда раньше не бывала. Впечатление было потрясающее: нагие, неокрашенные полы и стены. Единственная архитектурная деталь – колонны из гладкого дерева.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79