А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Я же все делаю медленно и закрываю отдел, только когда закрывается Магазин.
Я не мог упустить такой случай:
– А сколько раз Магазин закрывался за сорок семь лет?
– Три раза. Первый раз в сорок втором, второй – в пятьдесят четвертом, когда надстраивали седьмой этаж, и третий – в шестьдесят восьмом, во время этого балагана.
(«Этого балагана»!)
– А в сорок втором почему закрывали?
– Смена дирекции, системы управления, да и системы взглядов в целом, я бы сказал. Предыдущий административный совет был в основном еврейским – вы понимаете, что я хочу сказать. Но в то время люди знали цену истинно французской крови.
(Что, что?)
– И сколько времени Магазин был закрыт?
– Добрых шесть месяцев. Эти «господа» пытались, видите ли, судиться. Но, слава Богу, история в конце концов рассудила.
(Если Бог существует, он обделает тебя с головы до ног, жалкий идиот.)
– Шесть месяцев стоял заброшенный?
– Под охраной полиции, чтобы крысы не опустошили корабль.
(И подумать только, что до сих пор эта старая сволочь казалась мне такой симпатичной – дедушка, которого у меня никогда не было, и прочая сентиментальная дребедень…)
Я взял у него из рук моего бедного Гадду (вернусь домой – продезинфицирую) и сказал:
– Спасибо огромное, господин Риссон. При случае обязательно зайду еще поговорить с вами.
– Буду очень рад. Почтительные молодые люди теперь редкость.
Это навалилось на меня, когда я спускался по эскалатору. Раскаленный железный штырь от уха до уха. Всепоглощающая боль. Боль, напомнившая мне сюрреалистическую картинку из Честера Хаймза: огромный негр с торчащим в виске ножом, острие которого выходит с противоположной стороны, бежит по ночному Нью-Йорку. Затем боль улеглась и пришла глухота. Ни магазинного шума, ни музыки из репродукторов – тишина. Поздновато. Случись этот чертов припадок пораньше, я бы не услышал, как дедушка моей мечты вспоминает доброе старое время. Ну что за блядство! Как с такой кучей дерьма вместо мозгов этот подонок может любить Гадду, Броха, Потоцкого и соглашаться со мной по поводу Элистера Кроули? Когда же я начну наконец что-то понимать хоть в чем-нибудь? Но, как ни крути, у меня теперь есть дата: 1942. Если что-то необычное случилось в Магазине, это было в течение шести месяцев этого года. Днем или ночью? Судя по фотографии, ночью. В Магазине, охраняемом полицией.
И вот тут-то я их наконец увидел.
Мои две ходячие видеокамеры.
Четыре глаза комиссара Аннелиза.
Они бросились мне в глаза с такой очевидностью, что я только удивился, как это не замечал их раньше. Большой и маленький. Толстый и тонкий. Изысканный и бродяга. Лысый и лохматый. Бак-Бакен и Жиб-Гиена. Почти. В общем, с той дистанцией, которую, что бы мы ни делали, жизнь всегда устанавливает между вымыслом и реальностью. Нет, но кем же надо быть, чтобы не заметить их раньше? Двух таких обормотов! Один, толстый, прятался за стендом кожгалантереи, а другой, мистер Хайд, в пятнадцати метрах от него, жрал ромовую бабу на фоне дамских кружев. Я настолько обалдел, что не мог оторвать от них глаз. Они моментально сообразили, что я их вычислил, и, честное слово, удивились не меньше меня. Некоторое время мы так глазели друг на друга. Затем толстый внезапно покраснел и едва заметно мотнул мне головой. Понятно. Сердитый, как таракан, а здоровый, как бык. Я встряхнулся и стал смотреть в другую сторону, точно между ними, чтобы не наткнуться взглядом на другого, обжору с его ром-бабой.
И тут новое осложнение. Дело в том, что как раз за ними, метрах в десяти, прямо передо мной, находился оружейный отдел. С полным набором ружей, сигнальных пистолетов, охотничьих ножей, ультразвуковых свистулек, капканов и прочих чудес, от которых разгораются глаза охотника – человека, который любит и знает природу. И у прилавка как раз торчал один такой, из породы защитников окружающей среды в десантной форме. На вид – лет пятьдесят, а с ним двое сынишек, до ужаса чистенькие подростки. Все трое оживленно обсуждали достоинства магазинного ружья, поблескивавшего синеватым блеском; они передавали его из рук в руки, прицеливались навскидку, вычерчивали дуги в воображаемом небе, затем глубокомысленно кивали головой – знатоки с колыбели! Продавец, расплывшись в улыбке, буквально купался в стихии общения. Без памяти довольный, что имеет дело с такими компетентными людьми, он уже не мог уследить за всем своим прилавком. И в этот момент я увидел, как чья-то рука погружается в серую картонную коробку и извлекает оттуда два патрона – совершенно непринужденно, даже не скрываясь. Рука принадлежала одному из старикашек Тео, маленькому и невероятно старому. Я его, естественно, узнал, и он меня узнал. Улыбнулся, подмигнул и – готов ручаться! – явственно показал мне патроны перед тем, как сунуть их в левый карман своего серого халата. Три раза уже я видел этот жест: в первый раз он упрятал так черную коробочку дистанционного управления, пока Казнав ставил на полку АМХ-30, во второй раз – массажный прибор, а в третий… нет, в третий раз его рука ничего не прятала, а крутила медный кран.
Я тут же перевел взгляд на обоих легавых, которые явно не понимали, чего я тут торчу, уставившись в пространство, и смотрели на меня как на полного идиота. Тот, что поменьше, поднял бровь и пожал плечами, что, видимо, означало: «Чего застрял, парень? День еще не кончился!» Я опять уперся взглядом в прилавок с оружием. Они отвернулись. Но старикашка тем временем исчез. Мне от этого стало как будто легче.
Двумя минутами позже, по-прежнему глухой как пень, я погрузился в подводное царство нижнего этажа в поисках Джимини-Кузнечика. Джимини-Кузнечик, точно! У старикашки была точь-в-точь рожа Джимини-Кузнечика из мультфильма – симпатичная, смешная, курносая и совершенно гладкая от глубокой старости. Мои телохранители патрулировали чуть подальше; я не мог их не видеть, их профессиональное присутствие притягивало мой взгляд как магнитом.
И какую же морду они корчили всякий раз, когда наши взгляды встречались! Их перекошенные физиономии сулили мне самые страшные кары.
А Джимини бесследно исчез. В первый раз до меня дошло, как их много, старикашек Тео. И как они похожи друг на друга своей старостью. Бесчисленные, одинаковые и одинокие, абсолютно не общающиеся друг с другом – они такие, наши современные старики. Тео! Предупредить Тео, что один из его подопечных стырил боеприпасы в местном арсенале!
Тео был занят тем, что консультировал крупную брюнетку итальянского типа у стенки с обоями. Перстни на пальцах дамы красноречиво выражали ее пожелания, а голова Тео кивала, кивала… Дело явно шло к тому, что он загонит ей по меньшей мере пять слоев обоев!
Я взял курс на Тео, но не прошел еще и половины дистанции, как три одновременных события нарушили мои планы. Сначала в поле моего зрения возник Джимини; он стоял метрах в десяти от меня и высыпал порох из патронов в металлический футляр от сверла, одним глазом следя за своей работой, а другим глядя на меня и улыбаясь так, как будто мы с ним заодно. Ни тот, ни другой полицейский не могли его усечь среди полдюжины точно таких же серых халатов, занятых такой же плодотворной деятельностью. Затем на мое плечо обрушился мощный хлопок, от которого в голове у меня что-то щелкнуло, и, наконец, громовой голос Лесифра заполнил все пространство моего черепа, из которого вынули затычки.
– Эй, Малоссен, ты заснул, что ли? Тебя уже минут пять зовут по трансляции к телефону. Что-то там очень срочное. Вроде твоя сестра звонит.
– Бен?
– Лауна?
– Бен, ой, Бен!
– Да что происходит? Что там стряслось? Успокойся.
– Жереми…
– Что Жереми? Лауна, миленькая, да успокойся же!
– У них в школе несчастный случай. В общем, езжай туда немедленно. Бен… Ой, Бен…
30
– К счастью, кроме вашего брата, в классе никого не было.
(«К счастью».)
Внутренний двор школы представляет собой дымящуюся лужу, в которой валяются покореженные скелеты всего того, что остается после пожара. Длинные обмякшие шланги змеятся среди обломков. Едкий запах расплавленного пластика стоит в окружающей сырости. («Но самое худое, это которые сгорели заживо… Там, понимаете, запах… Что ты ни делай, не отстает. Волосы потом две недели не отмоешь».) В голове у меня мельтешит звуковой образ маленького пожарного, а ноздри втягивают, втягивают воздух, чтобы убедиться: нет, среди этих зловещих запахов нет ни одного, который напоминал бы запах горелого мяса. Два брандспойта напоследок заливают обугленные обломки. Три класса полностью сгорели.
– Знаете, эти синтетические материалы…
Знаю, знаю, это дерьмо, которое загорается чуть ли не от взгляда. Ножки столов и прочие металлические конструкции, размягчившись от огня, изогнулись, переплелись и теперь торчат самым нелепым образом. Удерживаемые на расстоянии пожарными, школьники колеблются между приличествующей случаю скорбью, весельем и еще живым воспоминанием о том, как они струсили.
– Слава Богу, это произошло во время перемены.
(«Слава Богу».)
Одна из пожарных машин начинает сматывать шланги. В моем воображении возникает вполне бредовый образ крутящейся вилки, на которую наматываются спагетти.
– Он остался в классе один…
Спагетти в черном соусе из осьминогов. В какой же части Италии едят такое?
– Огонь уже полыхал вовсю, когда мы заметили, что…
– Почему он не вышел из класса со всеми остальными?
– Не могу сказать.
– Вы не можете мне это сказать?
– Насколько мне известно, это был… Простите, я хочу сказать, это очень независимый мальчик.
(Он не может сказать, насколько ему известно, он хочет сказать…)
– Класс вспыхнул буквально в один момент…
Да, да, знаю: вспыхнул как спичка. Спичка, которая чуть-чуть не сожгла сотню ребят. Но, «к счастью», в классе был только мой Жереми.
– К счастью, да?
– Простите?
– Вы сказали «к счастью», разве нет? И «слава Богу»…
– Извините меня, пожалуйста…
Его глаза внезапно расширяются до размеров его очков. Я замечаю, что уже стою над ним, перегнувшись через стол, а он сжимается в своем кресле.
В этот момент звонит телефон. Он поспешно берет трубку, не спуская с меня глаз.
– Алло! Да, да, я вас слушаю.
(«Я вас слушаю», «к счастью», «слава Богу»…)
– Понял, больница Святого Людовика, отделение неотложной помощи… Да, конечно. Благода…
Когда он кладет трубку, меня в кабинете уже нет.
Лоран приехал в больницу раньше меня. Он стоит в коридоре, перед ним – маленький чернявый врач с живыми глазами; они что-то горячо обсуждают. Еще издали пытаюсь прочитать хоть что-нибудь на их лицах и не различаю ничего, кроме того, что можно увидеть при встрече двух любых классных профессионалов: высокий блондин и маленький брюнет – друзья не разлей водой с первых же слов. Братство ученых. В таком вот духе. Это меня, впрочем, немного успокаивает: если Лоран так разговаривает с этим парнем, значит, Жереми в хороших руках.
– А, Бен! Познакомься, пожалуйста, это доктор Марти.
Рукопожатие.
– Не беспокойтесь, господин Малоссен, с вашим сыном все будет в порядке.
– Он мне не сын, а брат.
– Это, как вы понимаете, дела не меняет.
Он выдал это без всякой аффектации, без улыбки и не спуская с меня глаз. Но за его очками я вижу веселый отблеск, который меня слегка успокаивает. Изобразив улыбку, я спрашиваю:
– Мне можно его повидать?
– При условии, что вы измените выражение лица. Я не хочу, чтобы вы подрывали его моральное состояние.
Интересный мужик этот Марти. Он сказал это тем же флегматичным, чуть-чуть насмешливым тоном, но я сразу же проникся убеждением, что, если и вправду не буду смотреть веселее, Жереми мне не видать.
– Не могли бы вы мне сказать, что с ним?
– Ожоги разной степени, на правой руке оторван указательный палец, ну и испугался, конечно. Но упорно не хочет терять сознание, предпочитает трепаться с санитарками.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29