А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

По тому, как она сжалась, мне показалось, что она изготовилась прыгнуть ему в лицо, но в глазах крысолова, должно быть, была какая-то сила, которая не давала ей сделать это. Подчинившись этой силе и испытывая все больший страх, крыса начала пятиться, медленно отступая на полусогнутых лапах, пока веревка туго не натянулась. Она попыталась отступить еще дальше и принялась дергать задней лапой, чтобы высвободить ее. Крысолов потянулся за ней, приближая к ней свое лицо, не спуская с нее глаз, и неожиданно крыса впала в панику и отпрыгнула в сторону. Веревка дернулась, едва не вывихнув ей лапу.
Она снова распласталась на капоте как можно дальше от крысолова, насколько ей могла позволить длина веревки, и теперь была напугана основательно – усы ее дергались, длинное серое тело дрожало от страха.
В этот момент крысолов снова начал приближать к ней свое лицо. Он делал это очень медленно, так медленно, что вообще не видно было никакого движения, однако всякий раз, когда я смотрел на его лицо, оно оказывалось чуточку ближе. Он ни разу не оторвал взгляда от крысы. Напряжение было огромное, и неожиданно мне захотелось крикнуть ему, чтобы он остановился. Я хотел, чтобы он остановился, потому что то, что он делал, вызывало у меня тошноту. Но я не мог себя заставить произнести хотя бы слово. Что-то чрезвычайно неприятное должно было произойти – в этом я был уверен. Что-то зловещее, жестокое и крысиное, и, наверное, меня и в самом деле стошнит. Но я должен был видеть, что будет дальше.
Лицо крысолова находилось дюймах в восемнадцати от крысы. В двенадцати дюймах. Потом в десяти или, может, в восьми, и вот их разделяло расстояние, не превышающее длину человеческой руки. Крыса напряглась и всем телом прижималась к капоту, испытывая огромный страх. Крысолов также был напряжен, но в его напряжении чувствовалась предвещавшая опасность энергия, будто в плотно сжатой пружине. На губах его мелькала тень улыбки.
И вдруг он бросился на нее.
Он бросился на нее, как бросается змея. Сделав резкое молниеносное движение головой, он вложил в это движение напряжение всех мышц нижней части тела, и я мельком увидел его рот, открывающийся очень широко, и два желтых зуба, и все лицо, искаженное усилием, которое потребовалось для того, чтобы открыть рот.
Больше я ничего не хотел видеть. Я закрыл глаза, и, когда снова открыл их, крыса была мертва, а крысолов опускал деньги в свой карман и плевался, чтобы очистить рот.
– Вот из чего делают лакомства, – сказал он. – Лакомства делают из крысиной крови на больших шоколадных фабриках.
И снова то же сочное шлепанье мокрых губ, тот же гортанный голос, та же липкость, когда он произнес слово "лакомства".
– А что плохого в капле крысиной крови? – спросил крысолов.
– Вы говорите так, что противно становится, – сказал ему Клод.
– Ага! Но ведь это правда. Вы и сами ее много раз ели. Плиточки шоколада и жевательной резинки – все это делается из крысиной крови.
– Спасибо, но мы не желаем этого слышать.
– Она варится в огромных котлах, кипит и пузырится, ее помешивают длинными баграми. Это один из самых больших секретов шоколадных фабрик, и никто его не знает – никто, кроме крысоловов, которые поставляют им ее.
Неожиданно он заметил, что публика его больше не слушает, что наши лица, на которых появилось выражение враждебности и отвращения, покраснели от гнева и омерзения. Он резко умолк и, не говоря ни слова, повернулся и побрел в сторону дороги, двигаясь крадучись, точно крыса, и шаги его не были слышны на подъездной аллее, хотя она и была посыпана гравием.
Рамминс
Солнце стояло высоко над холмами, туман рассеялся и было приятно шагать с собакой по дороге в это раннее осеннее утро, когда золотятся и желтеют листья, когда один возьмет да и оторвется, а потом медленно переворачивается в воздухе и бесшумно падает прямо на траву возле дороги. Дул легкий ветерок, буки шелестели и бормотали, точно люди в отдалении.
Для Клода Каббиджа это всегда было лучшее время дня. Он одобрительно посматривал на покачивающийся бархатистый зад борзой, бежавшей перед ним.
– Джеки, – тихо окликнул он. – Эй, Джеки. Как ты себя чувствуешь, моя девочка?
Услышав свою кличку, собака полуобернулась и в знак признательности вильнула хвостом.
"Такой собаки, как Джеки, уже никогда не будет", – сказал он про себя. Изящные пропорции, небольшая заостренная голова, желтые глаза, черный подвижный нос. Прекрасная длинная шея, красивый изгиб груди, и притом совсем нет живота. А как она передвигается на своих лапах – бесшумно, едва касаясь поверхности земли.
– Джеки, – сказал он. – Старушка Джеки.
Клод увидел в отдалении фермерский дом Рамминса – небольшой, узкий и очень старый, стоящий за изгородью по правую руку.
"Там и сверну, – решил он. – На сегодня хватит".
Неся через двор ведро молока, Рамминс увидел его на дороге. Он медленно поставил ведро и, подойдя к калитке и положив обе руки на верхнюю жердь, стал ждать.
– Доброе утро, мистер Рамминс, – сказал Клод.
С Рамминсом нужно быть вежливым, потому что он продавал яйца.
Рамминс кивнул и перегнулся через калитку, критически поглядывая на собаку.
– На вид хороша, – сказал он.
– Да и вообще хороша.
– Когда она будет участвовать в бегах?
– Не знаю, мистер Рамминс.
– Да ладно тебе. Так когда же?
– Ей только десять месяцев, мистер Рамминс. Она еще и не выдрессирована как следует, честное слово.
Маленькие глазки-бусинки Рамминса подозрительно глядели с той стороны калитки.
– Могу поспорить на пару фунтов, что скоро она у тебя первые призы будет брать.
Клод беспокойно переступил с ноги на ногу. Ему сильно не нравился этот человек с широким, как у лягушки, ртом, сломанными зубами, бегающими глазками; а больше всего ему не нравилось то, что с ним нужно было быть вежливым, потому что он продавал яйца.
– Вон тот ваш стог сена, что стоит напротив, – сказал он, отчаянно пытаясь переменить тему. – Там полно крыс.
– В каждом стоге полно крыс.
– В этом особенно. По правде, у нас были неприятности с властями по этому поводу.
Рамминс резко взглянул на него. Он не любил неприятностей с властями. Кто продает втихую яйца и убивает без разрешения свиней, тому лучше избегать контактов с такого рода людьми.
– Что еще за неприятности?
– Они присылали крысолова.
– Чтобы выловить несколько крыс?
– Да не одну! Чтоб мне провалиться, там все кишит ими!
– Ну вот еще.
– Честное слово, мистер Рамминс. Их там сотни.
– И крысолов поймал их?
– Нет.
– Почему?
– Думаю, потому, что они слишком умные.
Рамминс принялся задумчиво исследовать внутренний край одной ноздри кончиком большого пальца, держа при этом ноздрю большим и указательным пальцами.
– Спасибо я тебе за крысолова не скажу, – произнес он. – Крысоловы – государственные работники, работающие на чертово правительство, и спасибо я тебе за него не скажу.
– А я тут ни при чем, мистер Рамминс. Все крысоловы – мерзкие хитрые твари.
– Гм, – проговорил Рамминс, просовывая пальцы под кепку, чтобы поскрести затылок. – Я как раз собирался осмотреть этот стог. Думаю, лучше прямо сегодня это и сделать. Не хочу, чтобы всякие там государственные работники совали свой нос в мои дела, покорнейше благодарю.
– Именно так, мистер Рамминс.
– Попозже мы подойдем туда вместе с Бертом.
С этими словами он повернулся и засеменил через двор.
Часа в три пополудни все видели, как Рамминс с Бертом медленно ехал по дороге в повозке, которую тащила большая и красивая черная ломовая лошадь. Напротив заправочной станции повозка свернула в поле и остановилась возле стога сена.
– На это стоит посмотреть, – сказал я. – Доставай ружье.
Клод принес ружье и вставил в него патрон.
Я медленно перешел через дорогу и прислонился к открытым воротам. Рамминс забрался на вершину стога и принялся развязывать веревку, с помощью которой крепилась соломенная крыша. Берт, оставшийся в повозке, вертел в руках нож длиной в четыре фута.
У Берта было что-то не в порядке с одним глазом. Весь какой-то бледно-серый, точно вареный рыбий глаз, он был неподвижен, однако казалось, что он все время следит за тобой, как глаза людей на некоторых портретах в музее. Где бы ты ни стоял и куда бы Берт ни смотрел, этот поврежденный глаз, с маленькой точечкой в центре, точно рыбий глаз на тарелке, искоса холодно поглядывал на тебя.
Телосложением он являл собою противоположность своему отцу, который был короток и приземист, точно лягушка. Берт был высокий, тонкий, гибкий юноша с расхлябанными суставами. Даже голова его болталась на плечах, склонившись набок, будто шее было тяжеловато ее держать.
– Вы же только в июне поставили этот стог, – сказал я ему. – Зачем же так быстро его убирать?
– Папа так хочет.
– Смешно в ноябре разбирать новый стог.
– Папа так хочет, – повторил Берт, и оба его глаза, здоровый и тот, другой, уставились на меня с полнейшим равнодушием.
– Затратить столько сил, чтобы поставить его, обвязать, а потом разобрать через пять месяцев...
– Папа так хочет.
Из носа у Берта текло, и он то и дело вытирал его тыльной стороной руки, а руку вытирал о штаны.
– Иди-ка сюда, Берт, – позвал его отец, и мальчик взобрался на стог и встал в том месте, где часть крыши была снята.
Достав нож, он принялся вонзать его в плотно спрессованное сено, при этом держался за ручку двумя руками и раскачивался всем телом, как это делает человек, распиливающий дерево большой пилой. Я слышал, как лезвие ножа с хрустом входит в сухое сено, и звук этот становился все более глухим, по мере того как нож все глубже проникал внутрь.
– Клод будет стрелять, когда крысы побегут.
Мужчина с юношей замерли и посмотрели через дорогу на Клода, который стоял с ружьем в руках, прислонившись к красной бензоколонке.
– Скажи ему, чтобы он убрал это свое чертово ружье, – сказал Рамминс.
– Он хороший стрелок. В вас он не попадет.
– Никому не позволю стрелять в крысу, когда я рядом стою, какой бы тут хороший стрелок ни был.
– Вы его обижаете.
– Скажи ему, чтобы он его убрал, – медленно и зло проговорил Рамминс. – Против собаки ничего не имею, пусть палки бросают, но с ружьями тут стоять не позволю.
Два человека, стоявших на стоге, смотрели, как Клод делает то, что ему было сказано, потом молча продолжили работу. Скоро Берт вытянул обеими руками плотно спрессованный брикет из стога, спустился вниз и аккуратно положил его в повозку рядом с собой.
Из-под стога выскочила серо-черная крыса с длинным хвостом.
– Крыса, – сказал я.
– Убей ее, – сказал Рамминс. – Возьми же палку и убей ее.
Поднялась тревога, и крысы, жирные и длиннотелые, принялись выбегать быстрее: по одной-две каждую минуту. Пробегая под изгородью, они низко прижимались к земле. Лошадь, завидев какую-нибудь из них, всякий раз дергала ушами и провожала ее тревожным взглядом, вращая глазами.
Берт взобрался на вершину стога и вырезал еще один брикет. Глядя на него, я увидел, как неожиданно он замер, поколебался с секунду в нерешительности, потом снова стал резать, но на этот раз очень осторожно, и теперь я услышал совсем новый звук, приглушенный режущий звук, когда нож заскрежетал о что-то твердое.
Берт вытащил нож и осмотрел лезвие, ощупав его пальцем. Потом он снова осторожно вставил его в разрез, нащупывая твердый предмет, и опять, едва он сделал такое движение, будто начал пилить, как раздался скрежещущий звук.
Рамминс повернул голову. Он как раз поднимал целую охапку соломы, из которой была сделана крыша, как вдруг остановился и посмотрел на Берта через плечо. Берт сидел неподвижно, сжимая ручку ножа, на лице его появилось выражение замешательства. Две фигуры резко выделялись на бледно-голубом небе.
И тут послышался голос Рамминса. Он прозвучал громче обычного.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124