А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Цвета Даффодил Квентин — бледно-голубой и темно-зеленый — выглядели намного скромнее, чем сама хозяйка.
Она, Филмер и все остальные владельцы поднялись на крытую трибуну, чтобы смотреть заезд, а я спустился к дорожке, чтобы, дождавшись финиша, увидеть вблизи, как скакуна-победителя будет встречать его счастливый владелец.
В заезде на полторы мили участвовали четырнадцать лошадей, и о том, в какой они форме, я не знал ничего, если не считать информации, почерпнутой из программки. В Англии все, что происходило на ипподроме, было мне понятно, словно передо мной лежал крупномасштабный план города, где мне знакомы каждая улица, каждый переулок, каждый поворот. Я знал, кто известен публике, на кого и против кого она будет ставить, кого она обожает. В Канаде же я как будто лишился радара и чувствовал себя слепым.
Финиш заезда на приз Скакового поезда оказался достаточно драматическим, чтобы порадовать сердца членов Жокейского клуба Онтарио, и сопровождался ревом и ободряющими выкриками с трибун. Мимо красно-белого фаворита, принадлежавшего Лорримору, на последних метрах с быстротой молнии пронеслось что-то зелено-голубое, и на трибунах вместо радостных криков там и сям послышалось недовольное ворчание.
Даффодил Квентин спустилась вниз и прошла мимо меня — раскрасневшаяся от волнения, вся в облаках меха и густого мускусного аромата. Кокетливо потупившись, она выслушала комплименты и получила приз, а Филмер, не отходивший от нее, галантно поцеловал ей ручку.
«Непойманный убийца целует ручку неразоблаченной мошеннице, — подумал я. — Как мило».
Вокруг них жужжали телекамеры, а фотовспышки затмевали солнце.
Мне попался на глаза Билл Бодлер, который стоял с недовольным видом.
Я знал, что сказал бы сейчас Джон Миллингтон. «Смотреть тошно», — сказал бы он.
Глава 6
Вечером в субботу и ранним утром в воскресенье я укладывал вещи в новый чемодан, привезенный из Англии, и большую спортивную сумку, купленную в Торонто. В чемодан я сложил костюм, в котором собирался изображать богатого молодого владельца, кашемировый пуловер и парадные сорочки, а в сумку — новую одежду более молодежного стиля, которую Томми будет носить в свободное от работы время: джинсы, футболки, мохнатую фетровую шляпу и тренировочный костюм. Скандинавский свитер, в котором я ездил на «Вудбайн», я спрятал в чемодан — на случай, если он запечатлелся у кого-нибудь в памяти, и надел темные брюки, рубашку с открытым воротом и короткую темно-синюю куртку на «молнии» с голубыми полосами вокруг талии и на рукавах.
Дорогие коричневые туфли богатого молодого владельца пришлось убрать.
Следуя указаниям отдела форменной одежды, Томми предстояло носить новые, хорошо начищенные черные с черными же носками.
В сумку Томми попали бинокль-фотоаппарат и щипцы для завивки волос (на всякий случай), а фотоаппарат в виде зажигалки я всегда носил в кармане. Кроме того, Томми достались предназначенные для богатого молодого владельца бритва и зубная щетка, а также его нижнее белье, пижама и запас фотопленок. К чемодану, где лежал мой паспорт, был прикреплен ярлык «Мерри и компании» с адресом отеля «Четыре времени года» в Ванкувере, а на сумке никаких ярлыков не было.
Когда все было готово, я позвонил в Англию генералу Кошу и рассказал ему про Даффодил Квентин и про трогательную сценку у финиша. — Черт! — сказал он. — Ну почему всегда так получается? Выигрывает абсолютно не тот, кто должен выиграть!
— Публику это, по-моему, не слишком огорчило. Лошадь была третьим фаворитом, на нее очень неплохо ставили. Остальные владельцы, видимо, против Даффодил Квентин ничего не имеют, — конечно, они могут и не знать о гибели трех ее лошадей. Они наверняка примут в свой круг и Филмера — вы же знаете, как благопристойно он может выглядеть, а слухи о его процессе вряд ли привлекли здесь большое внимание: ведь суд закончился, едва успев начаться.
Филмер с Даффодил уехали со скачек, по-видимому, в ее автомобиле, с шофером.
— Жаль, что вы не смогли поехать за ними.
— А я поехал — в прокатной машине. Они приехали в отель, где остановились Филмер и все остальные владельцы с поезда, и отправились в бар выпить. После этого Даффодил уехала в своем «Роллс-Ройсе», а Филмер пошел наверх. Я ничего особенного не заметил. Вид у него был спокойный.
— Вы уверены, что они не обратили на вас внимания в отеле? — спросил бригадир.
— Совершенно уверен. В этом отеле холл величиной с вокзал. Там сидели и ждали кого-нибудь десятки людей. Ничего трудного.
Нетрудно было и проследить за ними по дороге с ипподрома. Когда я подошел к тому месту, где мой шофер поставят машину, мне было хорошо видно, как вдалеке, у самого выхода, Филмер с шофером бережно усаживают Даффодил в ярко-синий «Роллс-Ройс». Мой шофер, удивленно подняв брови, но не задавая никаких вопросов, согласился не терять «Роллс-Ройс» из вида и без труда ехал за ним до самого города. В отеле я щедро расплатился с ним наличными, отослал его и вошел в огромный холл как раз вовремя, чтобы увидеть, как спина Филмера скрылась в дверях полутемного бара.
Никаких важных результатов это не принесло, но мне нередко приходилось проводить так целые дни, а заметить что-то необычное, когда оно случается, можно, только если знаешь, как все идет обычно.
— Не можете ли вы мне сказать, — осторожно спросил я генерала, — не слышал ли кто-нибудь, чтобы Филмер открыто грозят сорвать это путешествие на поезде?
Наступила пауза. Потом генерал произнес:
— А почему вы об этом спросили?
— Билл Бодлер что-то такое говорил.
Помолчав немного, генерал сказал:
— Филмер был вне себя от ярости. Он сказал, что хозяева ипподромов всего мира могут возбуждать против него сколько угодно дел, но он найдет способ сунуть им палку в колеса, и они об этом пожалеют.
— Когда он это сказал? — спросил я. — И почему... и кому?
— Видите ли... — после некоторого колебания произнес он и вздохнул. Бывает, что все идет насмарку, вы же знаете. После того как его оправдали, дисциплинарная комиссия Жокейского клуба вызвала Филмера на Портмен-сквер, чтобы предостеречь на будущее, а Филмер заявил, что они ничего не могут ему сделать, и вообще держался возмутительно нагло. В результате один из членов комиссии вышел из себя и сказал Филмеру, что он последний подонок, что ни один человек, имеющий отношение к скачкам, не сможет спать спокойно, пока его не лишат допуска, и что теперь это станет первейшей заботой хозяев ипподромов всего мира.
— Ну, это, пожалуй, некоторое преувеличение, — заметил я, тоже вздохнув. — Вероятно, вы при этом присутствовали?
— Да. С обеих сторон брань просто висела в воздухе. Скверная история.
— Значит, Филмер действительно может рассматривать этот поезд как свою мишень, — сказал я с огорчением.
— Может.
Я подумал, что те усилия и траты, на которые он пошел, чтобы попасть на поезд, теперь выглядят все более зловеще.
— Есть еще одна новость, которую вам, вероятно, полезно будет знать, — сказал генерал. — Вчера в Ньюмаркете Джон видел Джейсона, сына Айвора Хорфица, который болтался около весовой, и перемолвился с ним парой слов.
Когда Миллингтон считает нужным перемолвиться с кем-то парой слов, тому может понадобиться не один день, чтобы прийти в себя. Джон умеет по-своему нагонять страх не хуже, чем Дерри Уилфрем или сам Филмер.
— И что произошло? — спросил я.
— Джон сказал, что не советует выполнять на скачках поручения его отца, который лишен допуска, и что если Джейсон располагает какой-нибудь информацией, то он должен сообщить эту информацию ему, Джону Миллингтону. А на это Джейсон Хорфиц ответил что-то вроде того, что никому не станет сообщать никакой информации, потому что не желает кончить жизнь в канаве.
— Что?! — переспросил я.
— Джон Миллингтон за это тут же ухватился, но больше ни слова от несчастного Джейсона добиться не смог. Джон говорит, что Джейсон затрясся, как желе, и буквально бегом от него убежал.
— А не известно ли Джейсону в самом деле то, что было известно Полу Шеклбери? — медленно произнес я. — Не он ли сообщил Полу Шеклбери то, что тот знал? Или он это сказал просто для красного словца?
— Бог его знает. Сейчас Джон пытается это выяснить.
— Он не спросил Джейсона, что было в том портфеле?
— Спросил, но Джейсон либо не знал, либо был слишком запуган, чтобы сказать. Джон говорил, что он пришел в ужас уже от того, что мы знаем про портфель. Он не мог поверить, что нам это известно.
— Интересно, расскажет он отцу или нет?
— Если у него осталась хоть капля здравого смысла, то нет.
«Никакого здравого смысла у него нет, — подумал я. — Но у него есть страх, а когда надо спасать собственную шкуру, это почти так же полезно».
— Если я узнаю что-нибудь еще, — сказал бригадир, — то передам это через миссис Бодлер-старшую. — В голосе его по-прежнему звучало неодобрение. — А пока... желаю удачи.
Я поблагодарил его, положил трубку, забрал свои вещи, сел в такси и поехал на вокзал Юнион, предвкушая приятное путешествие.
Поездная бригада уже собиралась в раздевалке, когда я пришел и представился актером Томми.
Меня встретили добродушными улыбками и сказали, что им всегда нравились эти детективные представления и уже приходилось работать с актерами, которые выдавали себя за одного из них. «Все сойдет прекрасно, вот увидите».
Старший официант, или бригадир официантов, или директор ресторана, как там его надо называть, оказался изящным маленьким французом лет, по-моему, под сорок, с блестящими черными глазами. Звали его Эмиль.
— Вы говорите по-французски? — прежде всего спросил он, пожимая мне руку. — Все служащие «Ви-Ай-Эй» должны говорить по-французски. Такое здесь правило.
— Немного говорю, — ответил я. — Это хорошо. Актер, который в последний раз работал с нами, не говорил. На этот раз шеф-повар у нас из Монреаля, и возможно, что на кухне мы будем говорить по-французски.
Я кивнул, решив не объяснять ему, что, если не считать школьных лет, я выучился французскому в конюшнях, а не на кухнях и в любом случае все перезабыл. Но за время своих странствий по свету я наполовину выучил несколько языков, и стоит мне попасть в соответствующую обстановку, как каждый из них сам собой всплывает в памяти. В двуязычной Канаде все пишется и на английском, и на французском, и, приехав сюда, я обнаружил, что легко могу читать по-французски.
— Вы когда-нибудь работали в ресторане? — спросил Эмиль.
— Нет, не приходилось.
Он добродушно пожал плечами:
— Я покажу вам, как накрывать на стол, а сегодня утром вам для начала, наверное, лучше подавать только воду. Когда наливаете что-нибудь на ходу поезда, наливайте понемногу и держите чашку или бокал поближе к себе. Понимаете? Все движения должны быть размеренными и осторожными.
— Понимаю. — Я действительно понял. Он дал мне листок с графиком движения поезда и сказал:
— Вы должны знать, где у нас будут остановки. Пассажиры всегда об этом спрашивают.
— Ладно. Спасибо.
Он дружески кивнул.
Я переоделся в форму Томми и познакомился еще кое с кем из бригады с Оливером, таким же, как и я, официантом вагона-ресторана, и с несколькими проводниками спальных вагонов — их было по одному на каждый вагон. Там был еще один постоянно улыбающийся китаец, повар маленького головного салон-ресторана, где должны были обедать, в частности, конюхи, и один неулыбчивый канадец, которому предстояло готовить в основном, центральном вагоне-ресторане для большинства болельщиков и для самой бригады. Французского шеф-повара из Монреаля там не было, потому что, как выяснилось, это был не он, а она, и искать ее нужно было в женской раздевалке.
Все нарядились в полную форму, включая серые плащи, и я тоже надел свой плащ; запасную одежду Томми я уложил вместе со своей в сумку и был готов.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56