– На безжизненной земле?!
– Это же Сущий, Бегун. Сущий может всё, что представимо разумом и не представимо им.
– Там была такая же пустыня? – Чернов спросил, втайне надеясь, что Сущему временно надоело сочинять не игранные доселе ситуации, и он решил разок повториться в деталях, тем более что Бегун сам всё равно ни хрена не помнит – по замыслу. Так что впереди его ждёт полноводная река. Скажем – Нил.
Но – не обломилось.
– Ничего общего! – возмутился Кармель. – Там было совсем не жарко и много камня. А здесь – песок.
Не жарко и много камня? Что ж, река в таких условиях не представляется чем-то нереальным, скорее – напротив: очень удобные условия для существования рек. Горных, к примеру. И зря он обличал Сущего в лени: никаких повторений пройденного, всё – по-новому. Но верь Кармелю или не верь, а бежать придётся. Тем более что Книга пока ни в чём не слукавила, и раз в ней говорится о непременности надежды, даримой Бегуну Сущим, то скорее всего так оно и случится. Будет оазис с автоматом по продаже ледяной кока-колы или караван верблюдов, гружённых пластмассовыми канистрами с нею же. И Сущий – впереди на лихом верблюде.
– Кстати, – сказал Чернов, хотя для Хранителя это было совсем не кстати, – а попить у нас что-нибудь сохранилось? Вода там. Или молоко…
– Я набрал тебе в бурдюк воды, – сообщил заботливый Кармель, – чтоб тебе было легче бежать по пустыне.
Он всё продумал, мудрый, он не сомневался, что Бегун побежит с утра, не испытывая терпения сограждан и не помня обиды на них.
– Хоть бы дождик какой пошёл, – тоскливо заметил Чернов, следуя за Кармелем в дом, чтобы забрать наполненный бурдюк и покрыть чем-нибудь голову: либо соломенной вьетнамкой, либо просто замотать куском белой ткани: под таким солнцем да с непокрытой головой – солнечный удар неминуем. И если будет сдвиг, то лишь в мозгах Бегуна.
Кармель на замечание про дождик не среагировал, не любил тратить время на глупости. Помог Чернову прикрепить бурдюк к куску ткани, коим препоясал обычную свободную рубаху. Похожим куском обмотал Бегуну голову.
– Сущий даст – не попадём в холод, – озабоченно сказал Кармель.
Он не сомневался, что забег Чернова окажется удачным, его Вера – Вера Хранителя Книги – не оставляла места для пустых сомнений. Он даже не вспоминал, что уже опыт нынешнего Пути подсказывает: не все встречи Бегуна с очередным Зрячим сразу ведут в Сдвиг. Бывало, что не сразу. Бывало, что ещё происходило немало событий, причём не слишком радостных, как правило. В отличие от Хранителя Чернов помнил всё преотлично и, представляя мучительное движение по песку в никуда, здраво полагал, что придётся вернуться и бежать вновь и ещё раз вернуться и снова бежать. А воды и пищи – всего ничего, и лучше бы Кармель оказался прав в своей вере в то, что у Главного Программиста сбоев в программе не может быть.
Интересно бы знать, что об этом в Книге сказано? Но Кармель выдаёт цитаты из неё, дозируя информацию по граммам и лишь в те моменты, когда его молчание становится опасным. А сейчас опасности не наблюдалось. Бегун готов к старту.
– Удачи тебе, – только это и сказал на прощание.
И Чернов потрусил, не особо напрягаясь, поскольку понимал: любое ускорение – лишняя потеря жидкости, которой в человеческом организме не излишне.
На первые километра три его хватило. Потом он остановился, сел на песок, откупорил бурдюк и глотнул отвратительно тёплой воды. Ещё плеснул в ладонь и обтёр лицо. Осмотрелся. Складывалось ощущение, что Вефиль попал в самую большую пустыню в этом ПВ и именно в её центр. И в означенном центре, совсем недалеко – в километре, наверно, – от краткого привала Чернова, что-то затеивалось, что-то прихотливое и ещё – пугающее, потому что непонятное. Как будто туман, оставшийся где-то далеко в пространствах и временах, пришёл сюда, в это просвеченное и прожаренное солнцем ПВ, пришёл крохотной своей частичкой, но не погиб от зноя, а наоборот – начал разрастаться, подниматься к небу от песка. Чернов сидел, обняв бурдюк с водой, и смотрел тупо, как в километре от него возникала серая дымка, расползалась по поверхности песка, поднималась к небу, приглушая его отчаянно голубой цвет, приближалась к солнцу. И тут вдруг родилась дурацкая мысль: а не принесёт ли эта дымка – или туман? – счастливую прохладу в мир огня, не станет ли легче дышать, не она ли, дымка эта, и есть напророченная Хранителем надежда?
Чернов поднялся с песка – ничего даже стряхивать с одежды не пришлось: песчинки ссыпались, как притянутые гравитацией, – и медленно-медленно двинулся навстречу неопознанному природному явлению. Опять синдром Голливуда: ему бы бежать на всякий пожарный прочь, а он, подобно героям «horror'а», идёт к Неведомому, как загипнотизированный. Может даже на собственную погибель.
И ведь понимал, а шёл, кретин!
А дымка впереди начинала густеть. Середина её уплотнялась, становилась непрозрачной. И в этой непрозрачности возникло – видимое даже издалека! – этакое турбулентное движение, этакие завихрения родились и, соответственно, вовсю завихрились, и всё это двигающееся, вихрящееся стремилось вверх, вверх, вверх, образуя как бы некое веретенообразное вертикальное тело, как у бабочки, а темнеющая от него к краям дымка вполне ассоциировалась с крыльями бабочки. Впрочем, никаких краёв у дымки уже не было: всё пространство впереди Чернова стало серым, исчезла голубизна неба, погасла желтизна песка, и, постепенно закрываемое чернеющим веретеном, меркло солнце.
К месту было вспомнить о повторяющейся ситуации, именующейся «фигец котёнку Машке».
А что, предположите, следовало делать Чернову? Бежать прочь?.. Но гигантская бабочка приближалась быстрее, чем он мог бы улепётывать. Стоять на месте и ждать, когда она достигнет его и что-то случится – может, к худу, а может, и к добру? Но никакой обещанной надежды впереди Чернов не видел. Он никогда не попадал в земные пустыни, даже в Средней Азии – в советские годы, вестимо, – не успел побывать по малости своих тогдашних лет. Он не знал, как выглядят тайфуны, самумы, смерчи, торнадо и тэ дэ, он вообще не представлял, какое из вышеперечисленных явлений – пустынное, а какое – водное, потому что интересы его никогда не касались всяких климатических катаклизмов, он про них даже кино смотреть не любил. Но интеллект не пропьёшь и не пробегаешь: он понимал, что какое-то из оных явлений – перед ним. Может, правда, малость модифицированное, адаптированное к условиям данного ПВ.
Что там говорилось про надежду, которой не обнесёт его Сущий?
В самом низу «туловища», почти у земли, у песка, возник огонёк. Сначала крохотный, но отчётливо видный – поскольку расстояния между Черновым и «бабочкой» сократилось вдвое, – он равномерно мигал: гас и загорался, гас и загорался, как будто кто-то (или что-то) сигналил (сигналило) Бегуну: иди сюда, ничего не бойся, здесь хорошо… И он, обалдуй, пошёл-таки, всё ещё загипнотизированный, хотя мысль работала ясно и чётко, подсказывала: болотные огни, огни святого Эльма, прочая нечисть – куда ты, Чернов недоделанный, прёшь? Но ноги переставлялись сами по себе, и он продолжал путь (с маленькой буквы) или всё-таки Путь (с прописной), поскольку и эта пустыня, и этот самум-смерч-тайфун – всё являлось приметами пути и Пути. С какой буквы ни назови – всё верно окажется.
И странная штука: чем ближе Чернов подходил к «бабочке», совсем почерневшей и практически погасившей дневной свет, тем и вправду становилось прохладнее. Даже пить расхотелось, хотя это, не исключено, от страха.
А огонёк мигал. И Чернов теперь видел, что он зажжён где-то внутри черноты, и чтобы добраться до него, Чернову придётся войти в «туловище», а что уж там с ним стрясётся – Сущий ведает. То, что всё это – проделки Единственного Климатолога и, на полставки, Верховного Энтомолога, Чернов не сомневался. Вера его крепчала на глазах – буквально, потому что перед глазами вырастали подробности «бабочки». Чернов представлял, что в неё можно войти, она – нематериальна, а, скорее, – энергетична. Но рядом с Верой не умирал и страх, а вся энергетика бешеной турбулентности явления пугала не мистически, а вполне практически: вот войдёт он к огню и к этакой матери будет раздавлен, размолот, расплющен и развеян. А что до надежды, то вот вам ещё цитатка из классика: «Надежды юношей питают…»
Обидно было расплющиться и развеяться в прекрасные тридцать три…
И он приблизился к чёрному – или оно накрыло его. Какая, к чёрту, разница, когда ничего, кроме этой черноты, в мире больше не существовало! Он нырнул в неё, как в ночь, и ничего не почувствовал, кроме лёгкого прохладного движения воздуха, как будто все эти потоки и вихри суть вывеска, рекламный эффект, а внутри можно жить, дышать полной грудью и не мучиться от жары.
Или Сдвиг произошёл и Чернов очутился в следующем ПВ? Тогда где Вефиль? Где его искать? И почему – без встречи со Зрячим?
Но вопросы заглохли и умерли в миг, когда от по-прежнему мерцающего, не ставшего более реальным и близким огня отделилось нечто белое, тоже крылатое, как показалось, невесть откуда взявшееся в царстве сплошной черноты, и стремительно понеслось вниз – к Чернову.
Он невольно шагнул назад и упал. И исчез из реальности.
Глава двадцать первая
СМЕРЧ
И снова возник в ней, то есть в реальности. Но возник… как бы это помягче сказать… неявно, что ли, нематериально, то есть взгляд его парил над землёю и был именно его, Чернова, взглядом, но самого Чернова, то есть человечка с руками-ногами-головой, нигде не было. Один взгляд в пространстве – как улыбка Чеширского кота. Как это могло произойти, Чернов не знал и, что несвойственно его здравомыслию, ничуть не стремился узнать. Он ощущал внутри себя удивительный покой, будто и не было доселе никаких тягот Пути, не было дичайшего нервного напряжения, боли не было, страхов. Да ничего по его ощущениям не было! Просто с некой большой высоты видел Чернов всё, что происходило внизу, будто не Чернов он теперь, а некий бесплотный дух, про которого сказал классик: «По небу полуночи ангел летел». И нравилось ему быть ангелом, нравилось лететь бесплотным по небу полуночи, и не беспокоило его отсутствие рук-ног-головы, ничего, повторим, его в себе любимом не беспокоило.
Но зато сильно беспокоило другое – вне себя любимого, а именно то, что внизу как раз и происходило и что вышеозначенный, удивительный покой нарушало. Внизу, если обратиться к другому классику, «всё было мрак и вихорь». То есть смерч-самум-торнадо, начавшийся чёрной «бабочкой» с огоньком в пузе, накрыл пустыню этаким, говоря красиво, турбулентным покрывалом, могучими крыльями могучей бабочки накрыл, а если говорить честно, то ужас внизу творился – малопредставимый даже любителям фантастики. Чёрное варево, перемешиваемое гигантской, но и Чернову невидимой поварёшкой, подсвеченное уже не одним, а тысячами огней, которые будто разогревали его, а оно кипело, выплёскивалось в воздух фонтанами то ли грязи, то ли нефти… Хотя при чём здесь нефть? Бестелесный ангел Чернов всё же соображал вполне по-человечески. Выбегая из Вефиля – когда это произошло? – никаких признаков нефтедобычи или нефтеразведки он не заметил, а предположить, что по непонятным причинам из-под слоя песка вдруг выплеснулись наружу нефтяные запасы местного ПВ – это уже не фантастика, это уже чушь собачья. Скорее всего, полагал Чернов, случившееся явление природы есть всё же разновидность именно земного смерча-самума, а почему оно чёрное и огнями полыхает – загадка. Чернов надеялся, что он не долго пробудет ангелом, Сущий вообще не практикует долгих задержек Бегуна в одном ПВ и не снисходит до каких-либо объяснений того, что в этих ПВ творится. Почему? По кочану. Иных объяснений у Чернова не имелось…
Да, кстати, а где тот ангел-неангел, который полетел на Чернова от ещё одинокого огонька, горящего в пузе «бабочки»?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64