А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Наконец-то она в России, на советской земле! Терминал аэропорта оказался огромным зданием современных линий, окруженным лайнерами авиакомпаний многих стран мира.
Нина чувствовала себя так, словно вернулась домой после долгого отсутствия, или скорее как мать, встретившая своего ребенка после долгой разлуки и восхищенная тем, как он вырос и изменился. Шагая через главный зал, она с любопытством глазела на стеклянные прилавки, где были разложены сувениры, цветные плакаты с изображением Останкинской башни и музея Ленина, а также небольшого размера бюсты Брежнева из черного камня и металла; улыбалась офицерам-пограничникам в зеленой форме и сверкающих ботинках, которые стояли на посту в зале прилета; и даже сказала несколько фраз по-русски таможеннику. Тот был очень доволен и ответил ей, тоже по-русски:
– Добро пожаловать.
Саша ждал ее при выходе с таможенного контроля. Он выглядел очень старым и не казался больше коренастым и плотным, однако был все так же прям и широкоплеч. Одет он был в старомодный черный костюм и белую сорочку; массивная львиная голова высоко поднята; седые волосы аккуратно подстрижены и причесаны; под густыми бровями сверкают проницательные острые глаза. В руках Саша держат охапку душистых красных роз.
Нина начала плакать еще до того, как он обнял ее. Ненадолго приподняв лицо, она улыбнулась сквозь слезы и прошептала:
– Розы в январе!..
И расплакалась снова. Саша нежно гладил ее по волосам и приговаривал:
– Ну... ну, Ниночка...
– Помнишь, когда ты уехал, у меня были черные волосы? – спросила она.
– Что? – Он улыбнулся. Зубы у него были желтыми от никотина.
– Мои волосы, они были черными как смоль. А у тебя были такие чудные светлые кудри...
– Теперь мы с тобой одной масти, оба седые, – ответил он. – Дай-ка мне посмотреть на тебя, любимая...
Нина отступила назад и зарделась, чувствуя, как розовеет кожа и горят щеки. Взглянув на него, она рассмотрела все тот же упрямый волевой подбородок, иссеченный морщинами, полный, но решительный рот, такой же, как на подаренной английским писателем фотографии.
Он протянул руку и снял с ее носа очки.
– Прекрасно, – прошептал он. – Ты выглядишь прекрасно. Я узнал бы тебя где угодно, любимая.
Нина вытерла слезы, но они опять набегали на глаза.
– Мне следовало уехать с тобой в Палестину, как ты просил, – сказала она. – Наша жизнь сложилась бы тогда совсем по-другому.
Он кивнул.
– Ох, Сашенька, я вела себя глупо, как маленький ребенок.
– Ну, не надо плакать, – сказал он. – Прошлого не изменишь. Идем.
И он взял ее за руку. Нина поднесла к лицу розы и зарылась в них лицом, вдыхая их божественный аромат.
– Куда мы идем?
– Оставим в гостинице твой чемодан, пообедаем в ресторане, немного выпьем и будем много говорить.
– Ты не женат? – решилась наконец спросить Нина. – В книге об этом ничего не было сказано.
Саша криво улыбнулся.
– Я был женат, и это довольно грустная история. Я не захотел, чтобы ее напечатали.
Потом они сидели в ресторане “Киев” в ее гостинице. Они мало говорили и мало пили, зато оба не могли сдержать слез над ушедшими годами, проведенными вдали друг от друга, над тем, что дороги их разошлись, и что теперь даже встреча не в силах соединить два края пропасти, которая пролегла между ними. Да, он был женат, он женился в Испании во время гражданской войны на русской девушке по имени Ирина. Вдвоем они вернулись во Францию, где родились две их дочери – Катя и Нина.
– Да, Ниночка, я назвал младшую дочь в честь тебя. Ирине я объяснил, что память о тебе никогда не угасала в моем сердце.
Когда началась вторая мировая война, Ирина с дочерьми вернулась в СССР, а он остался, чтобы руководить советской разведкой в оккупированной Европе.
– Ну, об этом-то ты знаешь, – сказал Саша, закуривая папиросу. – Об этом подробно написано в книге Дэвида Хьюза.
Когда после войны он вернулся в Советский Союз, его немедленно бросили в тюрьму НКВД на Лубянке. Ирина развелась с ним и забрала обеих дочерей. Она даже давала против него свидетельские показания, заявив, что он – английский шпион. Инквизиторы из госбезопасности, которые пытали его в тюрьме, показывали ее заявление – четыре странички из ученической тетрадки, исписанные аккуратным округлым почерком.
– Я был арестован, и Ирина спасала свою шкуру. Поэтому она подписала все, что ей продиктовали.
После того как его выпустили, она даже не позвонила ему, а его письма возвращались нераспечатанными. Теперь она уже умерла, и ему было наплевать. Обе его дочери уже вышли замуж, одна жила в Орле, вторая в Казани, и к настоящему времени у него было уже четверо внуков, которых он очень любил.
– Может быть, Нина успеет приехать в Москву, пока ты тут, – сказал Саша Колодный. – Она очень хотела встретиться с “другой Ниной” – с тобой.
Он улыбнулся, и его глаза превратились в узкие раскосые щелочки, окруженные сетью крошечных морщин.
Потом улыбка на лице Саши растаяла, он агрессивно выпятил подбородок и превратился в опасного и жестокого человека – грозного Шефа, который водил за нос гестапо, взламывал секретные коды фашистов и так напугал Берию и госбезопасность, что его на одиннадцать долгих лет упрятали в подземную камеру Лубянской тюрьмы. Нина почти физически ощущала ту могучую силу, которую он излучал когда-то.
Его выпустили из тюрьмы и восстановили на службе в КГБ, но несколько лет назад он ушел в отставку. Теперь Саша получал пенсию и на это жил.
– Меня даже наградили, – сказал он с неприкрытой гордостью. – Лучше поздно, чем никогда. Мне вручили орден Ленина и Золотую Звезду. Я теперь – Герой Советского Союза.
– Герой Советского Союза... – эхом повторила Нина и вне себя от радости подняла свою рюмку. Она сама себя не узнавала.
– Давай выпьем за Героя!..
Саша опрокинул свою рюмку одним глотком, затем накрыл ее ладони своей.
– Теперь расскажи мне о себе, любимая.
Нина наклонилась к нему, взяла его руку в свои и крепко пожала.
– Я не хочу, чтобы это заканчивалось, Саша. Наверное, я сплю, но я не хочу просыпаться.
Это действительно был чудесный, почти волшебный сон. На протяжении целой недели они почти все время были неразлучны, прогуливаясь по улицам и набережным Москвы, обходя памятники архитектуры, посещая Большой и Малый театры, сидя на скамейках в парках или в старых кафе, где подавали национальные кушанья. И все время они разговаривали, ведь им нужно было охватить даже не одну, а две долгие жизни.
Даже на ночь они не разлучались.
– Я уже старик, – сказал ей Саша со своей обезоруживающей улыбкой, – и не гожусь для занятий любовью. Но я хотел бы, чтобы ты по крайней мере разрешила мне лечь рядом с тобой и взять тебя за руку.
Нина покраснела и снова сказала “да”. Она сама очень этого хотела. “Я тебя не узнаю, Нина, – сказала она себе, переодеваясь в ванной, набрасывая тонкую ночную рубашку и ныряя к нему под одеяло. – Это не ты, это какая-то другая женщина. Ты никогда бы так не поступила”.
Саша погасил свет и обнял ее, и Нина улыбнулась сама себе. Да, конечно, она стала совсем другой.
Никогда еще она не чувствовала себя счастливее. Ах, если бы только они могли не разлучаться больше, если бы они могли прожить вместе до самого конца! Но она отлично понимала, что это невозможно, что каждый из них обречен был и дальше идти своим путем.
В общем, это была замечательная неделя, и ее не испортили даже несколько печальных моментов, которые Нине довелось пережить. Однажды вечером они забрели на площадь Дзержинского, и Нина чуть было не потеряла сознание, глядя на здание тюрьмы, где была расстреляна ее сестра. Когда она сказала об этом Саше, он печально покачал головой. Конечно, он знал и о Тоне с Виктором, и о всех остальных. “Сталин, – сказал он, – Сталин стал настоящей трагедией революции”.
Во второй раз Нина расстроилась во время довольно странного интервью для телевидения. Трое русских с каменными лицами снимали их на пленку на фоне Кремля и храма Василия Блаженного, в то время, как четвертый задавал дурацкие вопросы на плохом английском. Все это нисколько не напоминало настоящие интервью, которые Нине приходилось видеть в Америке, но Саша успокоил ее, сказав, что вопросы не имеют никакого значения – все равно Би-би-си будет редактировать пленку и выбросит все лишнее.
Что касается самого Саши, то несколько оправившись от своего первоначального восторга, Нина обнаружила, что он почти постоянно пребывает в подавленном, угрюмом настроении, что было заметно даже, несмотря на его попытки скрыть это от нее. Большую часть времени Саша был беспокоен и хмур, хотя с ней держался очень ласково, с неподдельной любовью. Временами в его взгляде мелькало мрачное, почти отчаянное выражение. Когда же она спрашивала, что его беспокоит, он все отрицал с необычной горячностью.
В последнюю ночь, которую они провели вместе, он плакал, когда Нина рассказала ему об их умершем сыне. В аэропорту он крепко обнял ее и поцеловал в губы, поцеловал удивительно нежно и ласково.
– Ниночка, милая моя, – прошептал Саша. – Я люблю тебя, любил всю свою жизнь. Помни об этом, что бы ни случилось, – добавил он загадочно.
Она вспомнила эти его слова, когда в Нью-йоркском аэропорту двое агентов ФБР арестовали ее по обвинению в шпионаже и пособничестве иностранной разведке.
– Я бы сказал, что все это выглядит довольно убедительно, – сказал сотрудник спецотдела ФБР Норман Нейв, извлекая документы из толстой папки досье. Бумаги и фотографии были выложены ровными рядами, словно на столе раскладывали пасьянс огромными картами.
– Убедительно, как моя задница! – фыркнул Алекс Гордон, наклоняясь над столом.
Они находились в штаб-квартире СИ-3, Третьей группы контрразведки, которая располагалась на одиннадцатом этаже Вашингтонского центра оперативной деятельности. Было уже за полночь, и большой зал с его тремя десятками металлических столов был почти пуст. Только один агент просматривал у окна какие-то бумаги, сидя под большой доской объявлений, увешанной фотографиями девочек в бикини. В воздухе противно пахло застоявшимся табачным дымом даже несмотря на то, что стол Нейва был отделен от остального зала плексигласовой перегородкой.
– Посмотри сам, – сказал Норман, указывая на ряды глянцевых фотографий. – Нина Крамер и офицер КГБ Александр Колодный, известный под псевдонимом “Шеф”. Вот они на Красной площади, на фоне Кремля, в парке Горького, в аэропорту Шереметьево... – каждый раз, указывая на очередной снимок, он постукивал по нему костяшками пальцев.
– Ради всего святого, Норм, она же была за ним замужем! – возмутился Алекс.
– Когда? Шестьдесят лет назад? – Нейв сверкнул на него глазами, взвешивая в руках пухлый доклад. Руки у него были ухоженные, розовые. – Она сказала тебе, куда едет?
– Нет, – ответил Алекс. – Ну и что же?
– Что она тебе сказала?
– Сказала, что поедет отдохнуть в Лондон, – неохотно признался Алекс.
– А что она говорит теперь? Ты видел ее? “Да, – подумал Алекс. – Я ее видел”. Его Нина, униженная и сломленная, содержалась под арестом в женском изоляторе предварительного содержания на Одиннадцатой авеню вместе с воровками и проститутками нью-йоркского Вест-Сайда.
– Она говорит, что ездила в Лондон для того, чтобы записать телевизионное интервью с этим Колодным, который звонил ей из Москвы. В Лондоне ей сообщили, что он болен – все же ему за восемьдесят – и что он не сможет приехать. Ее попросили приехать в Москву, и интервью было заснято там.
– Вот как? В самом деле? – иронично парировал Нейв, приглаживая свои рыжеватые усы. Его округлое брюхо надменно выпятилось вперед. – Эти ответы я знаю уже наизусть. Не забывай, я сам ее допрашивал. Так вот, в том, что она говорит, нет ни слова правды. Во-первых, никто и никогда не собирался снимать никакого телеинтервью, ни в Лондоне, ни в Москве.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93