А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


– Извините, – буркнул он.
– Вы – Харгрейвс.
– Это что – обвинение, детка?
– А меня зовут Николя Стронг.
– Харгрейвс Уик. Кажется, у меня только один бокал шампанского. Но он ваш, сладчайшая, потому что я всегда обожал вас.
– Даже несмотря на то, что я только что приехала в Лондон?
– Из Кейптауна? – поинтересовался Харгрейвс.
– Акцент до сих пор заметен?
– Но даже в Кейптауне я обожал вас, – упрямо бубнил журналист. – Даже когда вы были еще дитя, мы были обречены на встречу.
– Итак, – сказала она, оглядывая его с ног до головы. На вид ей было меньше двадцати, лицо было чистым, как только что отчеканенная монета, золотое под золотом шапки волос. Несмотря на довольно угрюмый вид, она показалась Харгрейвсу достаточно веселой, в глазах как будто стояла мысль: «Позаботьтесь обо мне, а я о вас позабочусь как надо».
– Наверно, здорово знать все это блестящее общество, – говорила она. – Меня пригласили только потому, что мне дали небольшую роль со словами в очередном фильме по Диккенсу, и мой продюсер хочет, чтобы я «показалась».
– Вот вы и показались, – сказал Харгрейвс, беря ее под руку. – Может, пройдемся по залу?
Фермент, пьяный или трезвый, продолжает действовать. В течение следующей четверти часа Харгрейвс представил Николя пяти кинопродюсерам, трем режиссерам и двум своим коллегам – специалистам по слухам. Он подумал, что сменил дипло-шпиоокружение на другое.
Подошел официант с шестью сияющими бокалами шампанского.
– Это от мистера Нунана, сэр, – шепнул он. Харгрейвс передал один бокал Николя, четыре взял себе, а еще один – режиссеру, с которым они сейчас беседовали.
– Это похоже на вестерн из древнеримской жизни, – объяснял тот. – Йе эти тягучие спагетти с Клинтом Иствудом, а художественный фильм с натурной съемкой. На лошадях. Но герои – древние римляне в тогах, обреченные на уничтожение аборигенами-этрусками в, э-э, скажем, тысячном году до нашей эры. Там есть масса погонь, фехтования, прелестные сцены в гротах возле Флоренции и великолепное сражение, в котором римляне вроде как собирают в круг повозки, а этруски на лошадях скачут по периметру и вроде как стреляют стрелами, пробивая груди римлян и издавая дикие воинственные этрусские крики, одновременно вроде как бы скальпируя римских детей и насилуя римских матрон, и...
Внимание фермента переключилось. В углу огромного фойе, где проходил прием, американец Вимс разговаривал с пухлым начальником официантов с голубым цветком в петлице.
Погоди! Мозги Харгрейвса зашевелились. Он знал это пухлое рыхлое лицо. Но откуда?
–...наиболее толковый продюсер с итальянской стороны, – говорил в это время молодой режиссер, – по фамилии Альдо Сгрои, прямо скажем, имя в кинематографических кругах, хотя он и неизвестен здесь, в Лондоне. Кстати, вы не находите, что Лондон совершенно провинциален?
Харгрейвс старательно подавил зевок, но Николя заметила это. Она повела его к выходу.
– Я могла бы вас подвезти до дома? – спросила она.
– У вас машина?
– Да, «мини», я его одолжила у приятеля, но пока еще не привыкла к левостороннему движению, даже чуть не сшибла одного мужика, когда приехала сюда.
– Перед входом? Это был я, дорогая девочка. Ну что я говорил? Мы предназначены друг другу судьбой.
* * *
Глупо, думал Пономаренко, собираясь уезжать. Он отказывался регулярно заниматься нудной работой, состоявшей в собирании мельчайших деталей и сопоставлении их, как в головоломке. Много раз он объяснял это своим начальникам, но он так и не убедил их дать ему возможность делать то, что он считал нужным, а не копаться в муре, предназначенной для клерков от разведки.
И все же такие вечера были созданы как раз для того, чтобы собирать отдельные части головоломки. Глеб говорил себе, что умный человек не может пренебрегать общей картиной подобной сцены, озаряемой случайными лицами, каждое из которых отмечено печатью индивидуальной судьбы. Он, например, нашел умную сволочь, которая обобрала венгерскую команду по конному спорту. Наглец был снова в деле, скрывшись под личиной начальника официантов всемогущей фирмы «Ходгкинс и дочь».
Если и было что-то, доподлинно известное русскому, так это то, что пухлый парень с глазами навыкате разбирался в обслуживании приемов не больше, чем сам Пономаренко. Где-то в «Ходгкинс и дочь» были возможности для...
Корреспондент внезапно остановился. Пухлячок будет в воскресенье на приеме нового американского посла, куда и самого Пономаренко не забыли пригласить. Пухлячок будет на всех крупных приемах в Лондоне или почти на всех.
И конечно, все приемы предоставляют пухлячку прекрасные возможности, впрочем, как Глебу, Харгрейвсу или прелестному юному созданию, которое повезло старика домой.
А из всех приемов, думал Пономаренко, самый великолепный шанс обещает воскресный. Какова бы ни была цель: секс, шантаж, шпионаж, продвижение по службе, просто кровавый хаос, похищение и выкуп – воскресный прием даст возможность ее осуществить.
Глеб чуть улыбнулся, искривив губы. Может, потому-то Америку и называют страной возможностей?
У входа появился знакомый Глебу человек – высокий, в костюме и таком длинном черном плаще с поднятым воротником, словно в эту прекрасную июньскую ночь на улице пошел снег. Видимо, от волнения лицо его покрылось красными пятнами. На голове виднелись остатки волос светло-рыжего цвета.
Глеб быстро оглядел большой зал. Большая часть гостей, от души угостившихся спиртным Би-би-си, уже уехала развлекаться в другие места. Новый знакомый Глеба, американский советник-посланник увез свой ценный груз – двух пылких женщин, разбрасывающих вокруг искры. И кто сказал, что жизнь справедлива, Глеб Сергеевич? Сегодня ночью этот человек испытает райское блаженство.
Итак. Время выбрано отлично. Джон Прингл, рыжеватый мужчина в дверях, занимал довольно приличный пост в МИ-5. Друзья называли его Джоком. Русский снова, но уже медленнее, оглядел комнату, пытаясь обнаружить людей Джока. Какова цель появления Джока, столь торжественно одетого, словно его поспешно вызвали с королевского приема?
А это что еще за тип рядом с ним, от которого за версту разит полицейским? П. Дж. Р. Паркинс в своей обычной одежде только что прибыл, как догадался Пономаренко, с тайного поста в посольстве США, где он вел жизнь термита, питаясь кусочками дома, в котором жил. Глеб тут же вспомнил все, что знал о Паркинсе, который носил армейское звание майора, хотя был не ниже уровня главного инспектора Спецотдела.
Корреспондент ТАСС знал, что сейчас эти двое ищут не его, хотя в перспективе было возможно и это. Серые глаза Джока дважды скользнули по лицу Глеба, но не выказали узнавания. Нет, они искали...
Ага. Тренированный взгляд русского нашел пучеглазого начальника официантов с голубым цветком в петлице. Он был явно обескуражен, жесткие волосы пришли в еще больший беспорядок, чем обычно. Он нервно жестикулировал.
Джок Прингл потер подбородок – один из тайных знаков, придуманных полицией. Тут же трое дюжих молодцов в патрульных костюмах, выскочили вперед – туда, где стоял Папай-официант. Где-то вскрикнула женщина. Даже Пономаренко удивился, хотя ничем не выдал этого.
Крепкие руки парней схватили высокого мужчину в американском смокинге с открытым и почти юным лицом.
Глеб вспомнил всех святых. Они взяли не Папая, а кого-то; незнакомец энергично протестовал, пока его вели к выходу мимо Джока Прингла и П. Дж. Паркинса, которые сделали вид, что ничего не происходит.
Но, сказал себе Глеб, но...
Он был абсолютно уверен, что официант с цветком указал на высокого американца. Глеб, который часто пользовался услугами подобных информаторов, понял, что с Принглом и Паркинсом работал Папай, выступивший в роли стукача, а может, и провокатора.
Ничего особенного в этом не было. Официантов, барменов, горничных и другую обслугу регулярно привлекала разведка, чтобы шпионить за людьми. Необычным было лишь то, что парень с цветком был аферистом, обобравшим венгерскую команду.
А кто знает, сказал себе Глеб, кого он еще ограбил?

Часть 6
Суббота, 3 июля
Глава 23
Суббота 3-го июля началась, как и многие другие дни в Лондоне: яркие солнечные лучи с востока вонзились почти горизонтально в свинцовые тучи. Еще один что-то обещающий день.
Оба спали плохо. Лаверн легла с тревожными мыслями. Если такое изредка случалось, она ворочалась всю ночь, будя этим Неда, но никогда ничего не говорила. Нед подумал, что люди, много лет проспавшие друг с другом, ведут себя в постели по неписаным правилам, по которым нельзя нарушать ничей сон, какими бы мучительными ни были твои мысли.
За завтраком, приготовленным им самим, Нед хмуро просмотрел утренние газеты в поисках того, что Гамлет называл «увлечением страсти», то есть не было ли ночью какого-нибудь повода к насилию. С «увлечением» или без него, через тридцать часов эти люди получат возможность для насилия в Уинфилд-Хаузе.
Новости были малоинтересные. Никто в Вашингтоне не метал громов и молний, никого не оскорблял, ночью не было никаких предупредительных бомбовых ударов. Словно по взаимной договоренности, никто в Европе не жаловался на то, что делает Америка в настоящее время, сообщения ограничивались обычной внутренней борьбой в Общем рынке из-за цен на сельхозпродукцию и перепроизводство вина в Италии.
Нед поднял глаза и немного успокоился. Он с Шамуном вчера долго готовили список всех мероприятий, хотя ни один список никогда и ничего не решал, даже такой длинный, как этот – в четыре машинописных страницы.
Во вселенной, управляемой по законам Мерфи, размышлял Нед, списки мероприятий – что-то вроде амулетов, отгонявших нечистую силу. Тем не менее, при такой сложной операции, как прием в воскресенье, он и Шамун должны ясно представлять то, что им предстоит делать, шаг за шагом. Он снова опустил взгляд на газету и просмотрел еще несколько страниц, пытаясь перехитрить Мерфи.
В третьем мире, как заметил Нед, среди важнейших новостей не было ничего ни о новой резне, ни о засухе. Никто не расстреливал из автоматов переполненные лагеря беженцев. Видимо, для разнообразия отсутствовали и устрашающие сообщения о повседневной жизни в условиях недоедания и угнетения.
Как жаль, найдется ли новый мессия, который явится в воскресенье и во имя мщения за эти преступления устроит нападение на Уинфилд. Как жаль...
Короткая передышка. Нед поднял глаза и увидел Лаверн в домашнем халате, которая смотрела на него. Интересно, долго ли она простояла здесь, беззвучно спустившись босиком по лестнице? Она выглядела усталой и обеспокоенной.
– Паршивая ночь, да?
Она кивнула и направилась к кофеварке.
– Спасибо, что подогрел, – сказала она, наливая кофе и кладя кусок хлеба в тостер.
– Что-то тебя беспокоит? – спросил Нед. Они оба знали, что он должен быть сегодня в офисе, но жизнь станет чуть легче для них обоих, если они выплеснут все за завтраком, а не перед входной дверью.
Он подвинул Лаверн масло и варенье.
– Что случилось?
– Думаю о девочках.
– Скучаешь о них?
– А ты разве нет?
Он на секунду заколебался.
– Естественно. Но ты ведь прекрасно знаешь, что, если бы они были здесь, я бы не видел их больше десяти минут в день.
– Это ты хвастаешься или жалуешься?
Он улыбнулся, но улыбка быстро исчезла.
– Однажды, – сказал Нед, – когда я смогу рассчитывать на полную пенсию... – Мысль так и осталась незаконченной.
– Но до тех пор, где бы ни были девочки, у тебя нет времени для них, – бросила Лаверн. – Послушай, Нед, мне надо поговорить с тобой о себе, а не о тебе.
– Давай.
– Я хочу улететь домой и...
– Это и есть дом, – отрезал он.
– Я имею в виду Калифорнию. Мне хотелось бы побыть с ними месяц-другой.
– За колючей проволокой.
– Необязательно останавливаться в Кэмп-Либерти.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72