А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Он обрадовался возможности разрядить скопившуюся в сердце злобу.
– Нарушение воинской дисциплины! – рявкнул с порога, уже грея в ладони рукоятку пневмопушки. – Четвёртая континентальная поправка. Расстрел на месте.
Ахмет и Ахмат, только что удачно сбросившие по взятке, ухватились за собственные «шмайссеры», но это было всё, что они успели сделать. Сверкнули две голубые вспышки, и в туловищах того и другого образовались отверстия размером с чайное блюдце. Из дыр с обугленными краями на пол посыпались зеленовато-бурые кишки и хлынула чёрная кровь.
– Так-то, голубчики, – услышали они напоследок напутствие генерала. – Будете знать, как самовольничать.
Расправа, принёсшая удовлетворение военачальнику, никого особенно не смутила. Ничем не примечательный, рутинный эпизод. Тем более что все очевидцы, в том числе и Митя Климов, съёжившийся на стуле до размеров чесночной головки, понимали, что Анупряк-оглы поступил по справедливости. Его бойцы не только нарушили четвёртую поправку (смертная казнь за неповиновение), но и переступили ещё одну строжайшую инструкцию, гласившую, что обоюдовыгодный контакт с государственным преступником возможен лишь в присутствии члена миротворческой администрации. Обуянные алчностью, талибы зашли слишком далеко, что подтвердит (или опровергнет) служебное расследование. Если комиссия признает, что бойцы действовали в рамках провокационного эксперимента, они будут реабилитированы и их семьи получат соответствующую компенсацию.
Генерал, поигрывая пневмопушкой, теперь с любопытством разглядывал беглеца-руссиянина.
– Скажи, Истопник, это действительно тот, кто тебе нужен?
– Да, генерал.
– Из-за этой мошки ты готов пожертвовать своей и нашими жизнями?
– Не старайся понять, генерал. Это чисто семейное дело.
Анупряк-оглы озадаченно покрутил башкой.
– Я не стараюсь. Я воюю в этой стране пятый год, защищаю от посягательств общечеловеческие ценности, но с каждым днём всё больше убеждаюсь, насколько это бессмысленно. Как можно научить ящерицу летать или отбить у обезьяны охоту чесать свою задницу? Эй, гадёныш, – обратился он к Мите, – на что вы играли?
Климов, убедившись, что третьего выстрела пока не будет, вскочил со стула, вытянул руки по швам и задрал подбородок, как положено при разговоре не только с миротворцем, но и с любым иностранцем.
– На миллион долларов, ваше превосходительство, – на чистейшем английском языке отрапортовал Митя. – Против моей головы.
– Как это? – не понял Анупряк.
– В случае проигрыша я обязан собрать выкуп.
– У тебя есть миллион долларов?
– Никак нет, ваше превосходительство. Я их надул. У меня нет ни гроша.
– Что ж, гадёныш, сегодня тебе повезло, благодари сородича. Но когда попадёшься на глаза в следующий раз, никакого «Уникума» не будет. Проделаю точно такую же дырку, как в твоих приятелях.
– Благодарю, ваше превосходительство.
Демонстрируя хорошие манеры, Митя поклонился до пола, а когда выпрямился, встретился глазами с учителем. Как у всех нынешних руссиян, их взгляды несли больше информации, чем речь. «Не переживай, дружок, я вытащу тебя отсюда», – пообещал Истопник. «Я не переживаю, – ответил Митя. – Счастлив видеть вас, Дмитрий Захарович».
Миротворцы из свиты, наблюдавшие за ними со стороны, увидели лишь голубоватые сполохи в пустых глазах дикарей. Маска мертвяка по-прежнему оставалась приклеенной к загорелым скулам Истопника.
Глава 8 В лагере Истопника
Подземный бункер располагался в живописном месте, на островке посреди непроходимых Коровьих болот. Название своё они получили после того, как здесь утопилось последнее стадо раздольских коров, заражённое экзотическим вирусом долголетия. Вирус привёз в пробирке тщедушный американец в модных роговых очках, закрывавших половину лица, как маска аквалангиста. Сперва он опробовал вирус на раздольских старухах, под видом лечения от ревматизма. Вместо того, чтобы молодеть, старухи поумирали одна за другой, и огорчённый специалист, чтобы не пропала сыворотка, вкатил остаток для пробы быку Григорию. Эффект был поразительный. Уже на другое утро коровы, сбившись в кучу, предводительствуемые Григорием, мыча и подвывая, устремились в леса, достигли глухих болот (тогда они назывались Лебедиными) и попрыгали в трясину одна за другой, все десять штук. С тех пор молоко в Раздольск завозили только по большим праздникам – на День Валентина и 4 июля.
Бункер на островке был построен ещё в 80-е годы прошлого века и предназначался для военных манёвров, точнее, для испытания крылатых ракет «воздух – земля». В ту пору Россия располагала второй по мощи армией в мире, что сегодня, конечно, звучало фантастикой. Бункер находился на глубине двадцати метров в специальной шахте, заблокированной водяными подушками, и был снабжён всем необходимым, начиная с запасов консервов и питьевой воды и кончая системой генераторов, для того, чтобы вполне комфортно, не поднимаясь на поверхность, укрываться в нём не меньше полугода. Попадали в бункер через лифтовой отсек, который, в свою очередь, был оснащён тройной электронной защитой. Дверь в отсек, надёжно упрятанная в ствол столетнего дуба, могла выдержать прямое попадание реактивного снаряда. Разумеется, это не означало, что, укрывшись в бункере, Истопник со своей дружиной был в полной безопасности. В двадцать первом веке на земле не осталось укромного уголка, куда не могли бы дотянуться щупальца Пентагона. Рядовое подразделение спецназа, вооружённое плазменной техникой, управилось бы с бункером элементарно: либо выкурило бы его обитателей, либо замуровало их в братскую могилу. Однако командование миротворческого корпуса об этом и не помышляло. На территории покорённой страны то тут, то там возникали очаги сопротивления, и обычно они подавлялись жестоко, но в некоторых случаях, как с Истопником, их держали как бы в законсервированном виде, не вступая в открытое соприкосновение, и сам Димыч понимал, что в этом был резон. Точно так же в недавние времена в крупных городах, Москве и Петербурге, продолжали выходить небольшим тиражом некоторые коммунячьи газетёнки типа «Советской России» – этакие отстойники, незарастающие свищи, через которые вытекала, выплёскивалась дурная энергия умерщвляемой нации. Позже, когда надобность в них отпала, произошло их автоматическое усекновение вместе с так называемыми журналистскими коллективами.
Вокруг бункера, прямо на болотах, живописно раскинулись хижины туземцев, большей частью обыкновенные шалаши, сплетённые из еловых лап, и трудно было представить, как люди, пусть и обросшие звериной шерстью, перемогались в них долгой зимой. Время от времени Истопник делал слабые попытки очистить болота от незваных гостей, но проще было их всех утопить, чем прогнать. Несчастные существа, лишённые всякого понятия о смысле своего существования, тянулись к нему из последних сил, ища то ли защиты, то ли лёгкой смерти. Среди них были молодые и старые, мужчины и женщины, а то, бывало, и заполошный ребёнок начинал вдруг верещать, точно лягушка из трясины. Смирившись с неизбежным, Истопник поставил над стихийным поселением старосту из своего окружения, Леху Смурного, бывшего профессора-социолога из Центра Карнеги, для которого на берегу поставили сруб из нетёсаных брёвен. Главной и единственной его задачей было следить за тем, чтобы доведённые до отчаяния болотные жители не переколотили друг дружку. Ссоры и драки вспыхивали между ними постоянно, но азарта на настоящую бойню у них не хватало. С прокормом люди-звери справлялись сами: охотились в окрестных лесах со старинными дробовиками, ставили проволочные силки на мелкую живность, ловили в болоте змей и синюшных тритонов.
Ещё не пришедший в себя от потрясений ночи, Митя Климов сидел в одном из отсеков бункера, оборудованном под лабораторию, с компьютером и телевизором, и с аппетитом уплетал из деревянной миски брюквенный суп, который принёс Цюба Малохольный.
– Покушаешь – отдохни маленько, – посоветовал Цюба. – Димыч попозже к тебе заглянет.
– Не знаешь, – робко спросил Митя, – учитель очень на меня сердится?
– За что ему сердиться? – успокоил Цюба. – Видно же, что ты чокнутый и за свои поступки не отвечаешь.
– Сразу видно?
– Со ста метров, – уверил дружинник и оставил его одного.
У Мити тоска помягчела, но он по-прежнему оставался в человеческом воплощении, потому мысли накатывали грустные. Он не радовался спасению, хотя совсем недавно всеми силами сопротивлялся погружению в растительный мир. Он действовал, подчиняясь естественному инстинкту, хотя разум, пробуждённый, как хотелось надеяться, на короткое время, подсказывал другое. Двадцать два, двадцать три года – прекрасный возраст для мужчины, чтобы уйти. Он уже испытал всё, что предназначено руссиянину в этом мире, но ещё не так стар, чтобы пускать слюни у порога богатых домов. Уходить надо красиво. Что ждёт его дальше, кроме скучных повторений? Поиски добычи, маленькие радости от спиртного и наркоты и постоянные, с утра до ночи, пинки и унижения. И в конце всё равно «Уникум». Тем более он уже объявлен в розыск. Ужас просветления как раз в том, что оно ясно прорисовывает контуры завтрашнего дня.
Хлебной корочкой Митя подобрал остатки супа, потом, как положено, досуха вылизал миску. Собрался вздремнуть, надеясь, что во сне сама собой произойдёт обратная мутация. Но только расположился под тёплой батареей, как вошёл Истопник. Махнул Мите рукой, чтобы не вставал, и уселся напротив на железный табурет. Под его испытующе-приветливым взглядом Митя почувствовал себя лучше, как будто зудящую душевную рану полили марганцовкой.
– Помнишь ли, Митя, наш школьный хор? – мечтательно спросил Истопник.
Митя кивнул, глаза его увлажнились, и он тихонечко напел:
– То берёзка, то рябина, куст ракиты над рекой, край родной, навек любимый, где найдёшь ещё такой… Детство наше золотое…
– Хватит! – прикрикнул Истопник. – Чересчур не расслабляйся. Объясни, как влип в передрягу?
Митя рассказал коротко: нарвался на шептуна в парке, наговорил лишнего – вот и всё.
– Давно в обратной стадии?
– Со вчерашнего дня, учитель.
– Как это случилось?
– Не знаю. Скорее всего, результат психошока. Дашка Семёнова меня слила. Вы её, наверное, помните, рыженькая такая. Сейчас в «Харизме» пашет.
– Она не сливала. Наоборот, если бы не она, ты бы сейчас торчал на грядке…
Истопник задал ещё несколько вопросов, которые касались Митиного преображения, неожиданного возврата в человеческую сущность, а также его пребывания в Москве. Митя отвечал как на духу, понимая, что понадобился учителю для какого-то поручения, сознавая при этом, что мало на что пока способен. И всё же от сердца отлегло: спокойная речь Димыча действовала лучше всякого лекарства. Пожалуй, он впервые так охотно поддавался гипнозу более сильной личности.
– Похоже, дружок, – улыбнулся Истопник, – ты из категории неусмирённых. Я на это надеялся. Это очень важно.
– Чего тут хорошего? – возразил Митя. – Я теперь для них как мишень. И для вас только обуза.
– Ошибаешься, Митя. Как раз такой ты мне нужен. Мутантов пруд пруди, сам знаешь, а раскодированных единицы.
– Зачем нужен?
Учитель смотрел с сомнением: говорить или нет?
– Куда хотел бежать? На Кубань?
– Ну да. Оттуда морем в Турцию. Маршрут известный.
– А придётся пойти на севера. Конечно, отдохнёшь, подучишься кое-чему. Но времени мало. Боюсь, Анупряк-оглы направит петицию в Евросовет, получит разрешение и возьмётся за меня всерьёз. Против коалиции мне не устоять. Придётся мигрировать в глубину, в дикие места… А ты, Митя, наперёд смотаешься порученцем к одной важной персоне.
– К какой ещё персоне?
– Так сразу всё хочешь узнать… Про кудесницу Марфу что-нибудь слышал?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63