А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

И сколько бы ни обещал, всё равно кинет… Витька, я тебя люблю, ты же талантливый человек… Вот если бы он мне лично обещал миллион, я бы всё равно постарался смыться. Хотя…
– Что – хотя?
– Если он уже глаз положил, не смоешься. От него не смоешься. Он хозяин в России. Их всего таких, может, с пяток или чуть больше.
– И откуда же они взялись?
Вопрос был риторический. Мы оба с Владиком знали, откуда взялись Оболдуев и ему подобные, и откуда взялась вся нынешняя власть, и что она собой представляет. Судачили об этом не раз по пьяни и на трезвяка. Но где лучше? Где лучше жить, чёрт возьми, чем в наших Богом проклятых палестинах? Вот одна из сокровеннейших тайн бытия. Сидим по уши в дерьме, нюхаем дерьмо, жрём дерьмо, а чувство такое, будто по-прежнему парим.
– Вить, мне пора, – трезво сказал Владик.
– Иди, – напутствовал я его таким тоном, словно провожал в последний путь.
– Всё-таки не пойму, зачем именно ты ему понадобился… С другой стороны, ты производишь впечатление недалёкого честного парня. Это дефицит. Может, поэтому?
– Узнаю – сообщу, – пообещал я.
– Позвони вечерком, чего-нибудь накопаю.
– Спасибо, Влад. Только не хорони меня прежде времени.
– Сам себя хоронишь, и по роже видно, что этому рад.
Он ушёл к себе, а я остался в буфете. Взял ещё кофе и пару бутербродов и начал размышлять о сюжете, который вдруг развернула передо мной сама жизнь. Обычно в это время я сидел дома и работал, и эта привычка стала второй натурой. Сюжет прекрасный, суперсовременный. Олигарх, его дочь от проститутки. Или от герцогини. Один юрист Гарий Наумович стоил целого романа, если хорошенько взяться. Не за роман, а за юриста. Всё-таки я был писателем и уважал себя за это. А иногда, напротив, презирал. Писательство, в сущности, самое никчёмное занятие на свете, но в нём есть капелька волшебства, поэтому люди к нему и тянутся. Свои романы я не любил и в душе был согласен, что их не надо печатать. Но силу в себе чувствовал. Ту самую, от которой стонут по ночам. Писатели бывают разные, но, как правило, это чрезвычайно самолюбивые люди и обязательно с какими-нибудь закидонами, фобиями. Без этого нельзя. Если у тебя нет никакой фобии, то ты не писатель, а щелкопёр. Фобии бывают опасные, на грани членовредительства, а бывают вполне невинного свойства. Я был знаком с литератором (известная фамилия), который свихнулся на медицине, и любимым его присловьем было: кто медленно жуёт, тот долго живёт. Бедолага дотянул до сорока лет, хотя питался червями и орехами по системе Голдмана, зато оставил после себя сборник прекрасных рассказов, который до сих пор иногда переиздают крошечными тиражами. Другой пил мочу. Третий совершенно всерьёз считал себя реинкарнацией Будды, но сочинял романы на бытовые темы, правда, перенасыщенные чудовищными непристойностями. Жизнь представлялась ему ужасным кошмаром кровосмесительства, и этот кошмар он старательно втискивал в рамки сюжета. Был моден, знаменит, владел изящным стилем. Особая статья – писатели-женщины, коих особенно много развелось перед самым нашествием. Эти вообще сплошная фобия, клади любую в психушку, но не надейся на излечение.
Если же говорить без шуток, то истинное писательство, как всякое художество, – это род недуга, психическая болезнь сродни мании величия. Художник стремится создать мир нерукотворный, уподобляясь Творцу. Червяк – а туда же. Конечно, сбивают с толку примеры великих, у кого это, кажется, и получалось, кому это почти удавалось. «Илиада», «Божественная комедия», «Братья Карамазовы»… Но это всё только видимость. Обман зрения и души. Миры создаются не здесь и не грешными людишками.
На этом месте глуповатых, обычных для меня размышлений за столик вернулась зеленовласая Нателла. Была она ещё больше возбуждена, чем в первый раз.
– А этот гад где?
– Владислав Андреевич?
– Где он? В кабинете его нет.
– Не знаю. Вроде туда пошёл.
– Виктор, да?
– Можно и так.
– Ты его друг? Можешь на него повлиять?
– А в чём дело?
– Мне фельетон в субботу нужен вот так. – Она почему-то ткнула себя в живот. – И всё от него, от гада, зависит.
Девушка мне нравилась: тугая грудь, молодое ловкое тело. Но слишком перехлёстнутая. Интеллектуалка. Ведь тоже чего-то накропала. Тоже писатель.
– Что могут изменить три дня?
Придвинулась ближе, зеленоватые глаза пылали чистосердечным безумием.
– Между нами, Вить. Я подписалась. Если выйдет в субботу, получу штуку зелёных. Во вторник – ноль. Понял?
Конечно, я понял. Обычные журналистские приколы. Всё на продажу.
– Почему прямо не сказала Владу?
– Он не в теме.
– А почему у тебя зелёные волосы?
– От природы такие. Я не виновата.
– Может, тогда дунем ко мне?
Моя логика ей понравилась, но к предложению она отнеслась без энтузиазма. В её воображении маячила штука зелёных, которая могла уплыть.
– За кого ты меня принимаешь, Витя?
– Ни за кого. За красивую молодую женщину-фельетонистку.
– Ладно, проехали… В принципе, я не против развлечься, не барыня. Но услуга за услугу. Сперва пойдём к твоему корешу. Если он тебе кореш.
Я, как идиот, попёрся за ней опять на верхний этаж, в кабинет к Владику. Но опять тут вышла странность. Он на сей раз оказался на месте и ничуть не удивился моему появлению, да ещё вдвоём с его сотрудницей. И даже не дал Нателле открыть рот.
– Давай так, девушка. Подрежешь на сто строк – и ставим в информационную полосу.
– Влад, ты хоть иногда думай, что говоришь, пусть ты и большой начальник. Там уже и так осталась половина.
– Не мути, Ната. Я ведь прекрасно знаю, отчего у тебя такая творческая прыть.
– Я и не скрываю. Да, просил Егудов. В понедельник заседание суда. Надо успеть до этого. Егудов, кстати, вам, Владислав Андреевич, не раз помогал.
– Пигалица! – психанул Владик. – Заткнись и катись отсюда. Подожди в приёмной.
Зеленовласая послушно покинула кабинет, а у меня Владик заботливо поинтересовался, не шизанулся ли я.
– Так заметно?
– Да чего-то тебя всё тянет на приключения. То Оболдуев, то эта. Ты хоть знаешь, чья она протеже?
– Влад, ты сам сказал: бери бутылку и так далее.
Мой старый товарищ немного поник головой.
– Бери бутылку… да… однако… Не нравится мне твоё настроение, Витюша. С Нателкой переспать – ладно, святое дело, но Оболдуй… Я тут успел сделать пару звонков… Не советую, Вить. Последнее моё слово: не советую.
– Что – не советуешь?
– Мы с тобой двадцать лет в обозе, верно? Имеем право на откровенность. Ты художник, Витя. Ты настоящий художник. Я редко тебе говорил, но я это знаю. Я все твои вещи читал. Там много воды, но ты всё равно художник, следовательно, человек не от мира сего. Я – другое дело. Я раньше тоже… А потом понял: не моё. Я бизнесмен, мелкая щучка рынка. А он – удав. Один из самых прожорливых. Удавы питаются мечтателями, это для них деликатес. Вот зачем ты ему понадобился. И ещё… Мы друзья и сейчас одни в кабинете, прослушки здесь нет, а мне страшновато. Потому что речь идёт именно об удаве. Заговори с кем угодно – и почувствуешь то же самое. Страх. Понимаешь меня?
– Влад, что ты узнал?
На лице друга появилась гримаса, которая меня всегда раздражала: ну что, дескать, взять с малохольного?
– Он уже троим предлагал написать о нём бестселлер, и все трое отказались. Один из этих троих – драматург Кумаров. Знаешь такого?
Да, я знал старика Кумарова. Добродушный старый пьяница, вечный сиделец ЦДЛ. Неделю назад на него напали в подъезде и изуродовали до неузнаваемости. Тёмная история. Брать у него нечего, денег у него отродясь, с советских времён, не водилось. Писали: скинхеды, фашисты. Возможно, приняли за кавказца. У Кумарова была характерная еврейская физиономия. Ещё писали, что началась давно ожидаемая охота на интеллигенцию. Старик умер в машине «скорой помощи», не приходя в сознание.
– Ладно, – сказал я. – Спасибо за информацию, Влад. Честное слово, спасибо. А вот если с Нателкой?..
– С Нателкой можешь, – устало разрешил друг. – Это не смертельно.
Глава 4 Год 2024. Поиски преступника (продолжение)
Ближе к ночи в клуб «Харизма» подтянулся Дима Истопник со своими ребятишками, хотя обычно он избегал риска. Бывший учитель пения, а ныне некоронованный ночной король Раздольска и его окрестностей, Димыч сознавал ответственность, которую взвалил на свои плечи, поэтому не только не совершал непродуманных поступков, но и был предельно немногословен. Даже побратимам иногда трудно было добиться от него вразумительного ответа на какой-нибудь самый простой вопрос.
В «Харизму» он явился, чтобы публично подтвердить свою неприкасаемость. Время от времени это было необходимо делать. Днём по голубиной почте пришло известие, что ожидается большая сходка с участием мэра Зашибалова, а главное – генерала Анупряка-оглы из миротворческого корпуса. Видимо, готовилось что-то грандиозное, коли в маленький обезлюдевший городок слетелись такие господа. Истопник догадывался, что именно. Давно шёл слух, что их территория подлежит затоплению и превращению в экспериментальный полигон для выращивания белковых кормов. Раздольск, самой природой опущенный в низину, окружённый лесами, по многим параметрам прекрасно подходил для этой цели. Ещё год назад лазутчики добыли для Истопника копию проекта Мичиганского научного центра, где доказывалась безусловная коммерческая ценность предприятия. Скорее всего, Зашибалова прислали для последней прикидки, а генерал-миротворец прибудет в качестве куратора. Истопника забавляло, что для такого важного дела придумали несуразный повод: якобы разыскивали вольнодумца и опасного государственного преступника Митьку Климова. Это тоже давняя традиция, идущая ещё со времён всеобщей умственной стерилизации. Чтобы устроить глобальную пакость, обязательно придумывали мизерную, нелепейшую причину. Что и говорить, это всегда действовало. Митька Климов – враг государства, представляющий угрозу свободе слова. Можно сочинить что-нибудь более нелепое, но трудно. Значит, попали в яблочко. Климова Истопник помнил, когда-то тот был его учеником. У него были неплохие вокальные данные, но дело не в этом. Митька Климов давно стал мутантом и врос в новую среду, как в свою родную. Он теперь почти бессмертен, как останкинская крыса. Сам по себе, один он ничего не значит, но много митек, много переродившихся руссиян – вот главная проблема миротворцев. Как их уничтожить? Каким ядом вытравить с земли?
В «Харизму» Истопник приехал с тремя подручными – Цюбой Малохольным, Жориком Сверлом и Аликом Петерсоном. Из всей троицы, пожалуй, самым опасным был Алик. Он был единственный по настоящему выхолощенный. Это означало, что его реакции доведены до предела интуитивного всечувствия, а психика не подвержена никакому воздействию, кроме прямого разрушения. Но чтобы разрушить психику Алика, понадобилось бы по меньшей мере прямое попадание кумулятивного заряда, что не так просто устроить в интимной обстановке ночного клуба. Все трое были вооружены плазменными пистолетами «Рекорд», сам Истопник оружия не носил никогда.
Едва они поднялись на второй этаж и обосновались за столиком в красном (представительском) зале ресторана, как началось представление. Свет померк, по стенам поплыли красочные сцены голографического стриптиза, сопровождаемого зомбирующей музыкой кантри. И тут же Дима Истопник увидел генерала Анупряка-оглы, сидящего неподалёку от подиума. За столом генерала кучковались несколько полуголых девиц незатейливого пошиба из разряда «русских матрёшек», мода на которых держалась уже пятый год, что было своеобразным рекордом.
Генерал выглядел внушительно. Чем-то походил на мумию Тутанхамона, если бы её вдруг оживили и насытили чрезмерной, апоплексической кровью. Среди руководителей миротворческого корпуса были в основном азиаты и турки, но Анупряк-оглы был вообще неизвестной национальности.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63