А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

К счастью, он оказался в городе, выслушал сбивчивый Адин рассказ и немедленно включился в работу.
Уже к вечеру он имел полную информацию, и в целом она его не очень порадовала. С одной стороны, единственная пока улика против Тани — злополучный план, начертанный ее рукой и сохранивший отпечатки ее пальцев. Все остальное — слова, слова… И умственные построения, основанные на цепочке совпадений, истолковать которые можно по-всякому. Как опытный адвокат, дядя Кока почти автоматически отбрасывал все размышления о том, виновен или нет его клиент на самом деле, и сосредотачивался на технических деталях. Но интуиция подсказывала ему, что во всей истории с квартирой Таня сыграла решающую роль. Конечно, если бы дело попало на суд сейчас, оправдательный приговор был бы обеспечен. Однако, судя по всему, за этой феноменальной Адиной дочкой непременно должны быть и другие делишки, до которых дотошный Иванов рано или поздно докопается, уцепившись за показания Мальцевой, которым в глубине души адвокат склонен был верить. В торжестве справедливости дядя Кока не был заинтересован нисколько. Главное — вытащить девчонку и вытащить немедленно, пока Иванов ничего нового не нарыл! На это сил самого дяди Коки было явно недостаточно. Он знал только одного человека, который мог бы это сделать. Важно, чтобы захотел. Дядя Кока нутром чувствовал, что захочет.
Дядя Кока протянул руку к телефону, набрал код Москвы и номер.
— Слушаю, — раздался мелодичный и бесстрастный женский голос.
— Вадима Ахметовича будьте любезны.
— Его нет на месте. Что ему передать?
— Передайте, пожалуйста, что звонил Переяславлев из Ленинграда по особенному делу.
— Будьте добры перезвонить через час, если не затруднит.
— Отнюдь, — сказал дядя Кока. — Перезвоню непременно.
Через пятнадцать минут ему позвонили.
— Кокочка, здравствуй, дорогой, — произнес весьма знакомый голос. — Что за особенное дело?
— Надо помочь одной барышне. Думаю, тебе это будет интересно.
— Вот как? Что ж, помогать барышням в беде — мой рыцарский долг. Мне подъехать?
— Ого! Даже так? Я сам собирался вылететь к тебе, все рассказать, а там бы решили.
— Интересный был бы полет! Через три квартала.
— Так ты в Питере?
— В данный момент. А вообще у себя на ранчо. Мне Джаба сюда позвонил.
— Тогда подскочи, если не трудно.
Прокуренная жердь в бордовом перманенте и сержантских погонах подтолкнула Таню в спину и с лязгом затворила за ней дверь. И тут же на Таню стало на паучьих ножках надвигаться нечто человекообразное с сиротской стрижкой, почти без носа, зато в сплошных прыщах. Следом за существом подгребало еще двое — квадратная во всех измерениях чувырла и смазливая цыгановатая смуглянка, оскалившая кривозубый рот.
— Ой, бля, щас обосрусь, какая куколка к нам на прописочку пришла! — прогундосило человекообразное, шевеля корявыми пальцами. — А скажи-ка нам, принцессочка, будешь со стола мыло кушать или…
Договорить ей не пришлось. Таня, не раздумывая, схватила по счастью нетяжелую табуретку и с маху приложилась по стриженой голове. Человекообразное упало.
А Таня отскочила в угол и пнула ногой закрытую парашу. Содержимое разлилось по полу.
— Кто Прасковью опрокинул, сикорахи?! — звонко крикнула Таня. — Вон девка навернулась, башку расшибла!
Цыганочка хлопнула в ладоши, а квадратная чувырла забарабанила в дверь:
— Эй, дубаки, в сто седьмой авария! Брезгливо обойдя лужу, Таня остановилась возле лежащей в моче уродины, лучезарно улыбнулась и ангельским голосочком произнесла:
— Стол не мыльница, параша не хлебница…
Через четыре часа, когда Таня лежала на нижней шконке у окна и задумчиво водила пальцем по наколкам примостившейся рядом Цыганочки, со скрежетом отворилась дверь, и Захаржевскую кликнули на выход.
В общих чертах Таня представляла себе, что скажет следователю, и догадывалась, что скажет ей он. Однако через пару коридоров и три поста ей приказали встать лицом к стене. Звякнули ключи, заскрипела петлями дверь, и Таню опять легонько подтолкнули в спину. Она вошла и огляделась. Деревянный пол, большое окно с ажурной решеточкой и занавеской, обои в цветочек, полочка с эмалированной кружкой и чайником, чистое белье на кровати типа больничной, столик, покрытый клеенкой, рядом — стул с мягким сиденьем, а на столе — раскрытая книга. Таня присела, стала читать. Пушкин. Через некоторое время щелкнуло, открываясь, окошечко в двери, и Таня приняла сеточку с яблоками, печеньем и даже пачкой «Варны» и коробком спичек. Есть контакт! Дядя Кока запустил свою машину.
Человек в темно-синем прокурорском мундире с большими звездами отодвинул в сторону бумаги и нажал кнопку звонка.
— Пригласите Иванова!
Вошел невысокий круглолицый средних лет гражданин в отутюженном сером костюме с толстой картонной папкой под мышкой.
— Вызывали, Петр Алексеевич?
— Садись, Геннадий Генрихович, в ногах правды нет… Ну, что у тебя по делу Генералова? Принес?
— Так точно! — Иванов положил папку перед человеком в мундире.
— Меня Фомичев с твоим рапортом ознакомил. Молодец, хорошо копаешь.
Интересно, понимаешь, получается, очень интересно. Целый пучок «глухарей» можно одним махом раскрутить. Можешь рассчитывать на полную поддержку. Только, понимаешь, особо не увлекайся, у тебя ж еще четыре дела, не запускай. Как у тебя по ним?
Иванов начал рассказывать, а человек в мундире слушал, изредка вставляя вопросы и замечания, при этом листая папку и пробегая глазами бумаги.
— Значится так, Геннадий Генрихович: это я у тебя до десяти ноль-ноль забираю на ознакомление. И чтобы, понимаешь, ночью не корпел. Теперь слушай приказ — домой, ужинать и спать! И чтобы до десяти ноль-ноль ноги твоей на службе не было! Мне, понимаешь, работники нужны, которые без износу! Понял?
— Так точно!
— Свободен!
Иванов вышел, и тут же из другой двери, расположенной позади начальственного стола, показались двое — седой и импозантный адвокат Николай Николаевич Переяславлев и его московский друг Вадим Ахметович Шеров, поджарый, довольно молодой и по-своему не менее, а то и более импозантный. При взгляде на его лицо сразу вспоминался портрет Юлия Цезаря.
— Ну, ты, Петр Алексеевич, не начальник, а прямо отец родной, — улыбнулся Переяславлев, а Шеров молча сел в хозяйское кресло и перевернул папку на первую страницу.
— Стараемся, понимаешь, проявляем заботу о людях, — сказал человек в мундире. — Вы, значится, располагайтесь, изучайте, а я пока пойду, отпущу Марусю, а кофейком лично займусь. Годится?
— Годится, — сказал Переяславлев.
Шеров тем временем проглядывал страницы и время от времени записывал что-то в свой блокнот. Переяславлев пристроился рядом и стал изучать те листы, с которыми уже ознакомился Шеров. Хозяин большого кабинета принес поднос с двумя кофейными чашечками, поставил и извлек из шкафчика рюмки и початую бутылку армянского коньяку.
— А себе-то что же? — спросил, поднимая глаза, Переяславлев.
— Я, понимаешь, кофе не пью. Сердце. Так что только коньячку за компанию.
— А я — только кофе, — сказал Шеров. И истинное положение дел, и русло, в которое следует направить расследование, было в принципе понятно всем троим.
Оставалось выработать тактику. Хозяин кабинета и адвокат смотрели на московского гостя, ожидая, что предложит он.
— Хороший у вас работник Иванов, — серьезно сказал Шеров, не отрываясь от бумаг. — Надо бы его поощрить. И желательно скорее. У вас, Петр Алексеевич, есть по этому поводу соображения?
— Так, так… — задумчиво произнес Петр Алексеевич, — Что-то такое было…
Он поднялся, вышел в приемную и стал рыться в одном из шкафов. Шеров вновь обратился к папке и принялся с большим вниманием изучать. Что-то Ахметыч там явно высмотрел. Закончив чтение, Шеров впервые за все пребывание здесь улыбнулся, захлопнул папку и с наслаждением потянулся, не вставая с кресла.
Похоже, он нашел то, что искал.
Человек в мундире вернулся из приемной и положил перед Шеровым пожелтевший листок.
— Академия и в столице есть, — сказал Шеров, прочитав листок. — Я из задней комнатки позвоню, если позволите. Городской который?
— Белый, — сказал хозяин кабинета, почему-то вытянувшись во фрунт.
— И неплохо бы еще кофе, — сказал Шеров, закрывая за собою дверь.
Человек в мундире направился в закуток к заграничной кофеварке, а Переяславлев задумчиво налил себе вторую рюмку. Оба прислушивались к чуть слышному голосу из задней комнатки.
— Ого! — сказал Петр Алексеевич.
— Ага! — подтвердил Переяславлев.
— Петр Алексеевич, возьмите там трубочку, — окликнул Шеров. — С вами будут говорить.
Человек в мундире почтительно снял трубку двумя пальцами.
— Повезло Иванову, — с улыбкой прокомментировал Переяславлев.
Дочитать «Онегина» Тане не пришлось. На следующий день около полудня ее отвели куда-то вниз, вернули поясок, ключи и сумочку с кошельком, дали расписаться в какой-то бумажке и препоручили молчаливой Аде и улыбающемуся дяде Коке.
Домой ехали на «жигулях» дяди Коки.
— Ясногородские ничего не знают, — без особого тепла сказала Ада. — В школе, естественно, тоже. Я всем сказала, что ты уехала к Никите в Москву.
— Зачем? — спокойно ответила Таня. — Будет суд, все равно узнают. Дядя Кока, нам надо все заранее обдумать.
— А что обдумывать? — спросил дядя Кока. — Никакого суда не будет. В смысле, для тебя. Таня устала. Мать это понимала. Сегодня девочке надо дать отдохнуть. Такой кошмар пережила. Камера! Притомилась от переживаний и сама. Поправила сбитое одеяло. Дочь не слышала. Спала крепко, но беспокойно. Ада покачала головой и вышла.
А снился Тане кошмар. С глазами Ады. Неотступными, следующими за ней всюду.
Не то чтобы упрек в этом взгляде, а просто слежка какая-то. Прячется Таня в уголок за шкафом, слышит шорох. Глядит в щелку приоткрытой двери. Видит, мать идет. Она навстречу бежит и на ходу соображает — не Адочка это вовсе. Пожилая черноволосая женщина, голова чуть тронута сединой. Патлы кудряво свисают. Нос крючковатый. Губы шепчут что-то, а под седыми бровями пронизывающий взгляд.
Тянет руки, пальцы как шкворни сухие, корявые. В руке свеча, в другой ладанка.
Ужас охватывает Таню. Хочет остановиться, а ноги сами собой бегут. Вдруг падает и просыпается. Это всего только сон, говорит она себе, и кошмар продолжается…
Встала утром как избитая. Вяло пожевала. Мать подкладывала оладьи с вареньем.
— Как же это все? — тревожно спросила Ада.
— Объяснений не будет, — сквозь зубы процедила Таня, будто мать в чем-то была виновата.
Ушла к себе. Покурила и завалилась снова спать. Ничего не хотелось.
В десять ноль-ноль старший следователь Иванов, явившийся к начальству забрать дело Генералова, получил неожиданное предписание в трехдневный срок прибыть в Москву для прохождения обучения на двухгодичных курсах при Генеральной прокуратуре, согласно его же рапорту трехгодичной давности, а текущие дела сдать следователю Никитенко. Ошалевший от радости Иванов зажил совершенно иными мыслями, в которых никаким Генераловым и Захаржевским уже не было места.
Новый следователь повел дело в совершенно новом русле. Начал он с того, что устроил очную ставку Генерала с Катькой. Заперев их в своем кабинете, он спустился вниз за сигаретами, а попутно завернул выпить кружечку кваса. Когда он вернулся, зареванная Катька сделала важное заявление. Она призналась, что дала ложные показания против Татьяны Захаржевской, выгораживая себя, поскольку навела на квартиру и выкрала ключи у Лилии Ясногородской именно она. Саму же Захаржевскую она видела только на фотографии в квартире гражданки Краузе, куда приходила к своему любовнику Генералову, и приняла ее за свою счастливую соперницу — со всеми вытекающими. Что же до комиссионного магазина и истории с милицейской «волгой», то о них говорит весь город, а Катька приплела их сюда для пущей убедительности.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79