А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


Ей хотелось расхохотаться, но это не входило в условия. Попервой, едва захихикав, она получила такую отповедь, что помнила каждое его слово. Хоть и казался тогда пьяным, на деле было все не так. Науку эту усвоила, но и обиды своей не забыла.
— Лапушка… — осоловело заплетался языков босс. — Иди что покажу… Она подошла ближе.
— Че ты показать-то можешь?
— А ты?
Руки его развязали штрипки на байковом халате больничного покроя. Халатик распахнулся, открыв глухой блекло-розовый бюстгальтер, прячущий Танину грудь.
Застежки из белых пуговиц. Простеган белой суровой ниткой. Длинные салатного цвета панталоны были ей совсем не по размеру. Болтались чуть не до колен. В таком обличье можно увидеть старую торговку на одесском пляже, которая одновременно работает и загорает. Белье фирмы «Сто лет Коминтерну».
Шерова же это чрезвычайно возбудило.
— У-у, кобель!.. — сокрушенно покачала головой на это зрелище Таня и, нагнувшись пониже, медленно закрутила кран биде. Босс с размаху, по-хозяйски, шлепнул ее по заду.
— Тьфу ты, лошак скаженный! — сплюнула она и, прихватив шланг, тонкой струйкой воды остудила его плоть.
Папик затрясся, сполз на пол. Взяв шефа под мышки, Таня поволокла его на выход.
Через минут двадцать, совершенно трезвый, он варил ей кофе, как истый дамский угодник после интимной близости.
— Папик, я замуж хочу, — неожиданно для себя сказала Таня.
Шеров выпрямился и вопросительно посмотрел на нее.
— Замуж вообще или замуж конкретно?
— Замуж конкретно.
— М-да, — сказал он. — Не ожидал, хотя ситуация классическая. Что ж, отвечу тоже по классике: «Когда бы жизнь семейным кругом я ограничить захотел…»
Таня с улыбкой поцеловала Шерова в лоб. Ну и самоуверенность!
— Папик, милый, ты-то тут при чем?
— Тогда кто же?
Она рассказала ему все то немногое, что знала про Павла.
— Да, — сказал он, немного подумав. — Неожиданно, но очень перспективно. Сын того самого Чернова, обкомовского? Ты уверена?
— Господи, да я ж у них в доме бывала. Давно, правда.
— А осилишь?
— Или! — Таня весело подмигнула.
— Чем, говоришь, он занимается?
— Павел? Камнями какими-то. Геолог. Могу разузнать поточнее.
— Разузнай, пожалуйста… А вообще так у нас с тобой получается: замысел твой я одобряю, но отпустить тебя в ближайший год-два не могу. Ты мне здесь нужнее.
— Возьми замену.
— Кого?
— Анджелу, например. Шеров поморщился.
— Это после тебя-то?.. Хотя некоторые задатки в ней есть… Что ж, начинай потихонечку вводить в курс дела. Я через годик проэкзаменую, и если справится — отпущу тебя.
— А если его за этот год у меня уведут?
— Это уже твои проблемы. Постараешься — не уведут.
Таня старалась по мере сил. Но своим обществом Павла не баловала. Как говаривал дядя Кока, клиент должен созреть. С другой стороны, совсем не напоминать о себе было бы неосмотрительно — какое бы сильное впечатление она ни произвела на него при первой встрече (а впечатление, как догадывалась Таня, было неслабое), все имеет тенденцию забываться. Тут очень подстатилась случайная встреча. Таня была «при исполнении»: ублажала в «Садко» на пару с Анджелкой одного киевского козла, и как раз появился Павел с каким-то нахряпистым парнишей в легком подпитии. Лучшей обстановки для углубления знакомства и представить было невозможно. Инстинкт подсказывал ей, как лучше действовать… Иногда она готова была сорваться. Когда внутри особенно сильно бурлило, Таня решительно уходила в сторону, подсознательно пугаясь этой стихии, боялась, что почва снова уйдет из-под ног — и тогда она потеряет и его, и себя перед ним…
Новая фаза началась десятого апреля, когда Павел пригласил ее на день рождения. Без толку просидев дома почти до вечера, она уже подумывала позвонить, ему как бы случайно. Но тут как раз позвонил он сам. Обрадовался, что застал дома (еще бы не застал, она специально взяла у Шерова отгул!), извинялся, что не пригласил заблаговременно. Оказывается, начисто забыл о собственном двадцатипятилетии. Что поделать, люди науки славятся рассеянностью — судя по этом показателю, ученый он выдающийся. Свой выход к Черновым она продумала тщательно и вроде не прокололась ни в чем. Очаровала мамашу, особу, судя по всему, изрядно «сучковатую»; вроде бы глянулась самому Дормидонтычу, потенциальному тестюшке; похоже, закрепилась и в сердце Павла. Женщина в ней говорила, что не сегодня-завтра он откроет свои чувства. Подарил ей чудной алмаз — крупный, с мизинный ноготь величиной, мутноватый и почему-то голубой. Видимо, этот алмаз представлял для него какую-то особую ценность. Он даже сказал, что в этом камешке вся его жизнь. И она подолгу держала алмаз в ладошке, разглядывала на просвет, словно тайну Павла разгадывала.
Потом показала камешек Шерову. Он долго изучал кристалл через лупу и попросил на недельку одолжить ему. В Москве он связался с ювелиром, который лишь подтвердил выводы, сделанные Вадимом Ахметовичем: крупный промышленный алмаз, не имеющий практической ювелирной ценности, со множеством трещин и графитовых включений. Голубой цвет камня говорит, с вероятностью до 98%, о родезийском происхождении. За величину и цвет какой-нибудь любитель экзотики мог бы дать тысячи полторы, но такого любителя надо еще поискать. Шеров вернул Тане камень без комментариев. Да и не надо ей комментариев. Ей уже просто не хватало рядом самого камня, как талисмана.
На ранчо все шло тихо-мирно, своим чередом. Но в конце апреля появился гость, которому суждено было стать последним для Тани.
Это был высокий, толстый, седой и очень вальяжный грузин лет шестидесяти.
Он прибыл в отсутствие Шерова, которого на ранчо ожидали со дня на день. Получив предварительные указания от хозяина, Джабраил распорядился принять гостя по высшему разряду.
Гость привез с собой бочонок великолепного полусладкого вина и несколько бутылок коньяка с рельефным позолоченным профилем Шота Руставели. Этот двадцатипятилетней выдержки коньяк прославился тем, что никто и никогда не видел его на прилавках какого бы то ни было советского магазина.
Тане он велел называть его «дядей Афто», от похода в Эрмитаж и театры отказался, альбом с девочками просмотрел с интересом, но от их услуг тоже отказался, зато с удовольствием прогулялся с Таней по островам, подернутым первой нежной зеленью. Обедал и ужинал он на ранчо.
На второй вечер, когда они остались в гостиной одни, он накрыл руку Тани своей большой волосатой ладонью и выразительно посмотрел в глаза. Таня приготовилась дать вежливый отпор, но по интонациям дяди Афто поняла, что дело тут совсем в другом.
— Знаешь, дэвочка, — сказал он. — Моя дочь Нино вышла замуж за мингрела, рыжего, как пламя, и подарила мне внучку Кэтэван, по-русски Катя. Ты, дэвочка, очень похожа на мою Катю. Когда я тебя увидел здесь, мое старое сердце заныло. Я не понимаю, объясни мне, ты — жена Вадима?
— Нет.
— Ты любишь его?
— Нет. Я у него работаю.
— Извини, но разве это работа для хорошей девушки? Тебе нужно найти порядочного, надежного человека, выйти за него замуж и подарить ему много красивых и умных детей…
В голосе дяди Афто была какая-то магическая сила, которой Таня не могла противостоять; у нее язык не поворачивался сказать этому старому прохвосту, что это не его ума дело.
— У меня есть жених, — тихо сказала она. — Это очень хороший человек.
— Если он хороший человек, зачем он мирится, что ты здесь? Зачем не заберет тебя? — Он не знает, что я здесь работаю. И вообще, дядя Афто, я не понимаю, чем так плоха моя работа. Я то же самое делала на каникулах в «Интуристе», а когда получу диплом, наверное, уйду туда совсем. Уверяю вас, я не ложусь под гостей — это в мои обязанности не входит…
— Мне жалко тебя, дэвочка.
Таня обозлилась — как смеет этот жирный ворюга жалеть ее! — но виду не подала. Дядя Афто с грустью посмотрел на нее и переменил тему разговора. Он так интересно рассказывал про старый Тбилиси, что Таня уже через две минуты совершенно забыла про свою злость.
Утром, когда дядя Афто еще спал, Джабраил задал Тане особенно крепкий душ Шарко и уже на самом исходе процедуры сказал:
— Сегодня в город не едешь. Хозяин звонил — он ждет вас с Афто на пикник, часам к двенадцати. Повезешь его к озеру, сразу за озером свернешь налево, на проселок, проедешь километра два. Я буду ждать.
— Почему не едешь с нами?
— Я пораньше поеду. Шашлык готовить надо.
Утро было теплое, ясное, с обещанием погожего, почти летнего дня. Таня с удовольствием попила кофейку и позволила себе побездельничать в ожидании пробуждения дяди Афто. Шеров время от времени устраивал такие «завтраки на траве», подбирая какое-нибудь живописное местечко. Там всегда бывало весело, а шашлыков, равных тем, которые на таких пикниках мастерил Джабраил, вероятно, не существовало в природе.
Дядя Афто проснулся не в очень хорошем настроении — ломила спина, давала о себе знать много испытавшая печень. Но, глядя на розовое, оживленное лицо Тани, слушая ее веселый голос, рассказывающий об ожидающих их умопомрачительных шашлыках на лоне весенней природы, и сам постепенно приободрился, помолодел и принялся рассказывать о традициях шашлычного стола. Он продолжал рассказ и сидя рядом с Таней в желтых «жигулях».
Промчавшись по шоссе, они сразу за озером свернули на глухой проселок.
Проехав по ухабам километра три, Таня с облегчением увидела на обочине темную фигуру Джабраила.
— Вот и Джаба, — сказала она дяде Афто. — Дальше, наверное, пойдем пешком.
Она притормозила возле неподвижного Джабраила. Дядя Афто не по годам проворно выбрался из машины, обошел ее спереди и, повернувшись к Джабраилу спиной, галантно нагнулся перед Таниной дверцей, намереваясь распахнуть. Она не успела даже взяться за ручку — в секунду лицо дяди Афто страшно перекосилось, побагровело, руки его стремительно взметнулись к горлу, он выгнулся, отпустив дверцу и отступив на шаг от машины.
Этот стоп-кадр будет стоять перед глазами Тани до конца дней. Дядя Афто, в последнюю секунду спинным мозгом почувствовавший опасность и успевший таки просунуть пальцы под велосипедную цепь, которую накинул ему на шею Джабраил.
Сведенное судорогой предельного усилия лицо Джабраила… Мужчины стояли совершенно неподвижно, вжимаясь в землю ногами, чтобы не потерять равновесия.
Вся сила рук Джабраила шла на то, чтобы сжимать цепь, а Афто не мог вытащить из-под цепи свои руки, иначе тут же был бы задушен. Глаза обоих выкатывались из орбит.
Слабо понимая происходящее, она дернула за ручку, чтобы бежать от этих застывших лиц. Потыкала, всхлипывая, открыть не сумела. Обмякла и в полной безысходности от того, что деваться некуда, нашарила под водительским сиденьем монтировку, на ватных ногах переползла к незащелкнутой правой дверце, обреченно, словно себя гнала на казнь, по следам дяди Афто обошла капот и обрушила монтировку на голову старика. Гори все синим пламенем.
Он рухнул, словно подкошенный. Джабраил на мгновение выпустил цепь, чтобы не упасть рядом с Афто, пошевелил занемевшими пальцами, наклонился и уже беспрепятственно сдавил цепью шею Афто. Тот дернулся и замер. Лицо его мгновенно почернело, изо рта вывалился толстый язык.
Джабраил отпустил цепь, выпрямился, посмотрел на лежащего Афто, снова нагнулся и, ухватив труп под плечи, стащил с проселка.
— За ноги бери, — прохрипел он, обращаясь к Тане, которая замерла с монтировкой в руках. — Яма близко.
Таня, двигаясь как робот, подошла и взялась за лодыжки Афто.
Вдвоем они оттащили покойника метров на пятнадцать в лес, к свежевыкопанной яме, у края которой торчали из кучи земли две короткие саперные лопатки. Они сбросили Афто в эту яму.
— Помогай, — сказал Джабраил, взявшись за лопатку. — Быстро надо.
Но она не могла.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79