А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


— Неужели африканская пыль долетела и сюда? — спросил я.
— Нечто в этом роде. Сбежал какой-то высокопоставленный парень. Причем из всего мира выбрал Бирмингем. Шок, ужас, драма — в общем, все как положено. А у вас важный звонок?
— Я хотел позвонить ветеринару... справиться о моих лошадях, — соврал я. — А нельзя ли сделать это из посольства?
— Сомневаюсь, что из этого что-нибудь получится. Никто лучше русских не умеет воздвигать непреодолимые препятствия. — Он зевнул. — Вы получили вчера ваш факс?
— Да, благодарю вас.
— Я думаю, вы можете отблагодарить меня другим способом... — Он зевнул опять. — Приходите к полудню и составьте мне компанию. Нужно будет опохмелиться. Сможете?
— Не вижу причины для отказа.
— Отлично... Идите мимо офиса Оливера, мимо теннисного корта... В задней части двора стоит длинный дом, в нем моя квартира. Вторая дверь слева. — Он положил трубку осторожным, прямо-таки нежным движением, присущим только человеку, мучающемуся от тяжелого похмелья.
Снегопад временно прекратился, хотя небо сохраняло угрожающий маслянистый желто-серый цвет. Воздух был такой холодный, что замерзали сопли в носу. Не успели мы пройти сотню шагов, как я закашлялся и начал задыхаться.
Стивен решил, что со мной происходит нечто ужасное.
— Что с вами? — со ставшей уже привычной тревожной интонацией спросил он. Его собственные легкие пыхтели мощно и размеренно, как электрические мехи.
— Такси...
Машину мы поймали без труда. Попав в тепло, я тут же воспользовался лежавшим в кармане ингалятором, и мне полегчало. Грудь перестала разрываться от недостатка воздуха.
— Вы всегда так реагируете на холод? — поинтересовался Стивен.
— Когда холодно, мне хуже. Да и купание в реке не пошло на пользу.
Стивен поглядел на меня с сочувствием.
— Вы простудились. Хотя если подумать... и даже не думать, в этом нет ничего удивительного.
По дороге мы дважды останавливались. Первый раз, чтобы купить две бутылки водки: одну — для встречи с Кропоткиным, другую — на потом. А второй раз — чтобы купить очередную шапку и довершить мой несколько разностильный гардероб, состоявший, не считая собственной кожи, из майки, рубашки, пары свитеров, пиджака и запасного пальто Стивена. Пальто было мне мало; руки торчали из рукавов, как у бедного сиротки.
Проезжую часть уже расчистили от выпавшего ночью снега, но поле ипподрома было белым. Как всегда, по нему носились лошади, в том числе пара рысаков, запряженных в качалки. Мы вышли из такси прямо перед входом в нужную нам конюшню, где почти сразу же нашли Кропоткина.
Он ждал нас в полутемной каморке какого-то тренера, занимавшегося с рысаками. По углам лежали кучи тонких колес, похожих на велосипедные. Мне было очень странно видеть их в конюшне, пока я не вспомнил, что это колеса от качалок. Посредине стоял стол с одним-единственным стулом, а к стенам была пришпилена масса фотографий.
Я протянул Николаю Александровичу левую руку. Он со всей сердечностью схватил ее обеими руками и совершил несколько широких взмахов вверх и вниз.
— Друг, — заявил он своим тяжелым басом, — мой добрый друг.
Преподнесенную бутылку водки он взял, справедливо оценив подарок как знак моего доброго отношения. Затем он церемонно уступил мне единственный стул, а сам удобно уселся на столе, решив, видимо, что Стивен вполне может постоять. Разместившись, мы с помощью Стивена обменялись еще несколькими комплиментами.
После этого мы сразу перешли к делу. Стивен переводил.
— Мистер Кропоткин говорит, что поставил на уши всех, связанных с конным спортом, чтобы узнать хоть что-нибудь об Алеше.
При этих словах мое сердце учащенно забилось. Я рассыпался в благодарностях.
— Никто не знает такого человека, — продолжал переводить Стивен. Алексеев много, но все не то.
Мой пульс вернулся к обычному ритму.
— Что ж, с его стороны это было очень любезно, — вздохнул я.
Кропоткин разгладил двумя пальцами свои красивые усы и вновь что-то прогрохотал.
Стивен перевел фразу с совершенно непроницаемым видом, но в глазах вспыхнули искорки интереса.
— Мистер Кропоткин говорит, что, хотя никто не знает, кто такой Алеша, кто-то передал ему клочок бумаги с этим именем. А появилась эта бумажка из Англии.
Это прозвучало очень неопределенно, но, бесспорно, было лучше, чем ничего.
— Могу я увидеть эту бумагу? — поинтересовался я.
Тем не менее оказалось, что Николай Александрович не собирался сломя голову бежать за ней. Сначала хлеб, а сласти потом.
— Мистер Кропоткин говорит, — продолжал Стивен, — что вы должны понять пару особенностей советского общества. — Молодой человек вздернул брови, ноздри раздулись, хотя было видно, что он всеми силами старается сохранить на лице серьезное выражение. — Он говорит, что советские люди не всегда могут свободно выражать свои мысли.
— Скажите ему, что я уже заметил это и... э-э... полностью понимаю.
Кропоткин грустно посмотрел на меня, еще раз разгладил усы и произнес своим красивым басом еще одну фразу.
— Ему хотелось бы, чтобы вы использовали полученную от него информацию без указания источника.
— Скажите, что я обещаю ему это, — искренне ответил я.
Думаю, что Кропоткина больше убедили не сами слова, а тон, которым они были сказаны. Выждав паузу, он продолжил:
— Мистер Кропоткин говорит, что он не знает, кто прислал эту бумагу.
Ему доставили ее на дом вчера вечером с запиской, где были кое-какие пояснения и выражалась надежда, что все это попадет к вам.
— Значит ли это, что он действительно не знает отправителя или, может быть, просто не хочет говорить?
— Не могу понять, — ответил Стивен. Николай Александрович наконец решил приступить к раздаче подарков. С задумчивым видом он вынул из внутреннего кармана большой черный бумажник, раскрыл его, порылся внутри толстыми пальцами, медленно извлек белый конверт, поднял его и произнес небольшую речь.
— Он полагает, — перевел Стивен, — что от этой бумаги будет немного толку, но он хотел бы ошибиться. Он будет рад, если она вам пригодится, потому что искренне желает хоть немного отблагодарить вас за спасение лошади, предназначенной для Олимпийских игр.
— Скажите ему, что даже если в записке не окажется полезных сведений, я все равно буду помнить и высоко ценить те хлопоты, которые он взял на себя, чтобы помочь мне.
Кропоткин с достоинством выслушал комплимент и неторопливо вручил мне конверт. Я так же неторопливо взял его и вынул два маленьких листочка бумаги.
Они были соединены скрепкой. На верхнем листке, белом и невзрачном, было по-русски написано несколько коротких фраз.
Второй листок, тоже белый, но в бледно-голубую клеточку, был явно вырван из записной книжки. На нем было несколько карандашных строк на английском языке. Сверху были два слова: «Для Алеши», а примерно дюймом ниже:
«Дж. Фаррингфорд». Фамилия Джонни была окружена рамкой из небрежно нарисованных звездочек.
Еще ниже следовал странный список: «Американцы, немцы, французы» и целая строка вопросительных знаков. Этим содержание листка не исчерпывалось. В самом низу было четыре группы букв и цифр, каждая в своей рамочке.
Они выглядели так: «DЕР РЕТ», «1855», «К's С» и «1950».
Все написанное было размашисто перечеркнуто линией, напоминающей букву S.
Я перевернул листок. На обратной стороне было написано шариковой ручкой строчек пятнадцать, но все они были тщательно зачеркнуты пастой несколько иного оттенка. Кропоткин с надеждой взирал на меня.
— Я очень доволен, — поспешно сказал я. — Это чрезвычайно интересно.
Кропоткин понял мои слова, и на его крупном лице появилось удовлетворенное выражение.
Похоже, что дела здесь были закончены. Мы обменялись еще несколькими заверениями в обоюдной симпатии и вышли в центральный проход конюшни. Кропоткин предложил взглянуть на лошадей, и мы бок о бок направились вдоль денников.
Шедший позади Стивен хрипло дышал, стараясь втягивать воздух быстро, а выпускать его как можно дольше. Мой нос в первый момент слегка заложило из-за непривычно сильного запаха аммиака, но рысаки нисколько не стали от этого хуже. Кропоткин сказал, что им предстоит бежать сегодня вечером. Снега еще мало. Стивен мужественно перевел наш разговор до самого конца, но когда мы вышли на улицу, принялся глотать свежий воздух с жадностью путника, заблудившегося в песках и нашедшего родник.
На скаковой дорожке находилось всего несколько лошадей. На мой взгляд, они явно не годились для выступлений в равнинных скачках или стипль-чезе.
— Здесь находятся все клубы верховой езды, — пояснил Кропоткин с помощью Стивена. — Других конюшен в Москве нет. Все, кто занимается верховой ездой, упражняются на ипподроме. Лошади принадлежат государству. Лучших направля ют для выступлений на скачках, в том числе и для международных соревнований, и оставляют для племенного разведения. Остальных передают в клубы. Большинство лошадей на зиму остается в Москве, они очень выносливы.
— Представляю себе, — добавил Стивен уже от себя, — как будет смердеть в этих сараях в марте!
Кропоткин торжественно распрощался со мной у никем не охранявшегося главного входа. Отличный парень, подумал я. Благодаря ему и Мише я смог добыть основную часть той небогатой информации, которой располагал на сегодня.
— Дружище, — сказал я, — желаю вам всего самого лучшего.
Он с чувством, которого хватило бы на двоих, потряс мою руку, а затем заключил меня в объятия.
— Мой Бог, — сказал Стивен, когда мы отошли. — А еще говорят, что немцы сентиментальны...
— Немного чувства не повредит.
— Да... Но что в этом хорошего?
Я вручил ему конверт и кашлял всю дорогу до стоянки такси.
— "Николаю Александровичу в собственные руки" — прочел Стивен надпись на конверте. — Тот, кто писал это, вероятно, хорошо знаком с Кропоткиным. Вот так, по имени-отчеству, не упоминая фамилии, обращаются только к тем, кого хорошо знают.
— Для меня было бы удивительно, если бы отправитель этого письма не был лично знаком с адресатом.
— Я тоже так думаю. — Он помахал в воздухе парой скрепленных листочков. — В записке сказано вот что: «Бумага для заметок»... имеется в виду, что это специальный сорт бумаги, на котором удобно писать от руки...
«найдена во время международных соревнований по троеборью. Пожалуйста, передайте это Рэндоллу Дрю».
— Это все?
— До буквы.
Он вгляделся во вторую страницу, а я махнул рукой проезжавшей мимо машине с зеленым огоньком. Стивен опять убрал драгоценную находку.
— Небольшой улов, — заявил он. — Похоже, что гора родила мышь.
Я молчал, задумавшись. Размышления прервал голос водителя.
— Он спрашивает, куда ехать, — сказал Стивен.
— Назад в гостиницу.
Однако мы остановились еще около магазина, который я определил как аптеку. Примерно так должны были читаться русские буквы над входом. Я зашел внутрь, намереваясь купить что-нибудь болеутоляющее для разбитых пальцев, но пришлось удовольствоваться каким-то эквивалентом аспирина. А Стивен перегнулся через прилавок и что-то негромко сказал здоровенной тетке в аккуратном белом халате.
Она в ответ гаркнула на весь магазин, и посетители уставились на Стивена. Он залился краской, но выдержал характер и все-таки купил то, что хотел.
— Что она сказала? — спросил я, когда мы отъехали.
— Она сказала: «Иностранцу нужны презервативы». И нечего смеяться.
Мое невольное хихиканье помимо воли сменилось кашлем.
— Гудрун настаивает, — пояснил Стивен.
— Я так и подумал.
Накануне я забрал ключ от номера с собой, поэтому мы сразу же прошли к лифту, поднялись на восьмой этаж и мимо бдительной дамы продефилировали к моему номеру. Дверь оказалась открыта. Вероятно, уборка... Это была не уборка. В комнате находился Фрэнк. Стоя спиной к двери, он наклонился над столиком, стоявшим у окна.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36