А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Ему не уловить остроумия и иронии Бентона, которыми тот славился, когда был знаменит, теперь эти времена прошли безвозвратно.
Макс больше с ним не разговаривает, только берет деньги и демонстративно отсчитывает сдачу, прежде чем отдать ее этому «Scheifie Arsch» вместе с сырной пиццей, содовой или крекерами.
Он всегда ищет повода о нем поговорить.
— Опять купил свои крекеры, — сказал однажды Макс Носмо Кингу, молодому человеку, развозившему еду. Своим оригинальным именем тот обязан матери, которая увидела, как двери в роддом разделили надпись «No Smoking» .
— Он там, — Макс махнул сигаретой на столик под сводом старых дубов, — ест крекеры и таращится на этого воздушного змея, — он вытянул руку, указывая на красного изорванного воздушного змея, зацепившегося за ветки. — Как будто это новый природный феномен или знак свыше. Может, НЛО?
Носмо Кинг остановился с бутылками минеральной воды в руках и, щурясь от солнца, посмотрел в указанном направлении.
— Помню, как это меня раздражало в детстве, — сказал он. — Только купишь себе нового воздушного змея, как через пять минут тот уже болтается на телефонных проводах или на дереве. И так всегда. Вроде все идет хорошо, а потом подует ветер и все к чертям.
Призраки прошлого не отпускают Бентона, куда бы он ни пошел, что бы ни делал. Он живет в своем замкнутом одиноком мирке, который угнетает и подавляет его до такой степени, что иногда ему становится на все наплевать, у него пропадает аппетит, и он только и делает, что спит. Бентон нуждается в солнце и боится зимы. Поэтому сегодня он благодарит Бога за то, что день выдался таким солнечным и ясным. На небо невозможно смотреть без солнцезащитных очков, которые уже давно стали неотъемлемой частью его самого.
Бентон отворачивается от молодых спортсменов и с горечью думает, что, отмерив полжизни, испытывает только равнодушие, бессилие и сожаление вместо смелости и жажды победы, как когда-то.
Я умер, — говорит он себе каждое утро, бреясь. — Мне все равно, я умер.
Меня зовут Том. Том Хэвиленд. Том Спек Хэвиленд. Я родом из Гринвича, Коннектикут. Родился двадцатого февраля 1955, родители родом из Салема, Массачусетс. Психолог, на пенсии, устал от выслушивания вечных проблем людей, номер социального страхования бла-бла-бла, не женат, гей, ВИЧ-инфицирован, люблю глазеть на мускулистых мальчиков в спортзале, дальше никогда не захожу, не начинаю разговор, не назначаю свидания. Никогда, никогда, никогда.
Все это ложь.
Бентон Уэсли вот уже шесть лет живет в изгнании с этой ложью.
Он садится на скамейку, кладет руки на колени, переплетя тонкие пальцы. Его сердце начинает нервно колотиться от страха и волнения. После стольких лет погони за справедливостью он получил в награду изгнание, вынужденную необходимость принять то, что не существует ни его, ни тех, кого он когда-то знал. Иногда он почти не помнит, кем был в прошлом, так как постоянно живет в своих мыслях, разнообразя жизнь лишь чтением философских и религиозных книг, истории и поэзии. Иногда он ходит в парк кормить голубей, или куда-нибудь еще, где с легкостью становится частью безликой толпы местных жителей и туристов.
Больше он не шьет одежду на заказ, бреет наголо свои густые седые волосы, носит аккуратно подстриженные усы и бороду, но его фигура и манера держать себя сводят на нет попытки выглядеть неряшливо и старше своих лет. У него загорелое гладкое лицо, офицерская выправка. Он хорошо сложен, в хорошей спортивной форме, сквозь загорелую кожу четко просвечивает голубой узор вен. Бентона знают во многих спортивных клубах здесь, в округе. Когда дело касается его физического состояния, он безжалостен к себе, ведь боль напоминает, что он еще жив. Бентон не позволяет себе ходить в одни и те же места постоянно, например, в одни и те же спортклубы, магазины, или рестораны, это может быть опасно.
Заметив краем глаза приближающуюся тучную фигуру Пита Марино, он оборачивается, умело сдерживая волнение и радость, которые испытывает при виде своего давнего друга и бывшего коллеги. Они не виделись с тех пор, как Бентон якобы умер, в соответствии с планом программы по защите свидетелей. Она была разработана специально для него, и ее секрет вместе хранили лондонская городская полиция, Вашингтон и Интерпол.
Марино усаживается возле Бентона, сперва проведя рукой по скамейке. Он достает пачку «Лаки Страйк» и после нескольких неудачных попыток прикурить наконец затягивается. Бентон замечает, что руки Пита дрожат. Они молча сидят на скамейке, наблюдая, как от причала отчаливает лодка.
— Был здесь когда-нибудь в концертном зале? — в голосе Марино слышится волнение, хотя он пытается его скрыть, покашливая и нервно затягиваясь.
— Слышал какую-то группу четвертого июля, — спокойно отвечает Бентон. — Я живу недалеко, оттуда все слышно. Как дела?
— Но сам ты не ходил, — Марино пытается говорить естественно, как в старые времена. — Могу тебя понять. Я бы, наверное, тоже не пошел. Толпа безмозглых фанатов. Вообще не люблю толпы. Прямо как в магазинах. Дошло до того, что я даже по магазинам не могу пройтись, — он выпускает облако дыма, сигарета дрожит в его толстых пальцах. — По крайней мере, ты не живешь там, где музыки вообще не слышно, приятель. Могло быть и хуже. Я всегда говорю, могло быть и хуже.
Худое симпатичное лицо Бентона не выдает мысли и чувства. Его руки спокойны. Он контролирует свои эмоции. Он никому не приятель, никогда им не был, его охватывает горькая печаль и гнев. Марино назвал его приятелем, потому что не знает, как еще его назвать.
— Я прошу тебя не называть меня приятелем, — сдержанно произносит Бентон.
— Конечно. Мне, черт возьми, все равно, — пожимает плечами Марино, глубоко уязвленный замечанием Бентона.
Для такого большого и жесткого полицейского, Марино слишком чувствителен и принимает все слишком близко к сердцу. Его привычка считать откровенное замечание оскорблением в свой адрес утомляет тех, кто его знает, и пугает незнакомых. Темперамент Марино — как пороховая бочка, его гнев не знает границ, когда он раздражен. Единственная причина, почему его до сих пор не убили во время одной из подобных вспышек в том, что его сила и способность к выживанию подкреплены богатым опытом и удачей. Но удача не бывает благосклонна всегда. Внимательно рассматривая Марино, Бентон почувствовал то же беспокойство за его будущее. Его убьют либо в перестрелке, либо в драке.
— Томом я тебя называть уж точно не буду, — продолжает Марино. — Разговаривать с тобой и называть тебя Томом... Черта с два.
— Не волнуйся, я привык.
Лицо Марино заметно напряжено.
— Как идут твои дела с тех пор, как мы не виделись? — Бентон опускает глаза, разглядывая свои пальцы. — Хотя, наверное, ответ очевиден, — улыбается он.
По лысеющей голове Марино струится пот, его темно-синяя ветровка, впитывающая солнечный свет как губка, уже вся мокрая, и он испытывает непреодолимое желание ее снять. Марино выпрямляется, чувствуя под огромной левой рукой кобуру пистолета сорокового калибра, и выпускает облако дыма, надеясь, что оно не попадет на Бентона. Дым плывет прямо ему в лицо.
— Спасибо.
— Не за что. Я не могу называть тебя Томом.
Марино наблюдает за молодой девушкой пробегающей мимо в коротких шортах и спортивном топе, от бега ее грудь трясется. Он никак не может привыкнуть к женщинам, бегающим в топах. Для ветерана-детектива, расследующего бытовые убийства и повидавшего многих обнаженных женщин (большинство при вскрытии), ему странно видеть в общественном месте фривольно одетую девушку. Без труда можно представить, как она выглядит обнаженной, буквально до размера ее сосков.
— Если бы моя дочь бегала вот так, я бы ее убил, — бормочет Марино, глядя ей вслед.
— Слава богу, у тебя нет дочери, Пит, — замечает Бентон.
— Да уж, черт. Особенно если бы она была похожа на меня. Наверное, закончила бы каким-нибудь профессиональным борцом-лесбиянкой.
— Не уверен. Говорят, ты был ничего.
Бентон видел давние фотографии Марино в полицейской форме, когда тот еще служил в Нью-Йорке. Он был широкоплечим, симпатичным парнем, настоящим жеребцом, пока не махнул на себя рукой, потерял форму, бросил следить за собой, словно возненавидел свое тело и мечтал от него избавиться.
Бентон поднимается со скамьи, и они бредут к мосту.
— О, — виновато улыбается Марино, — совсем забыл, ты же у нас гей. Наверное, мне надо поосторожнее со всякими там борцами-лесбиянками, а? Только попробуй взять меня за руку, и я снесу тебе башку.
Марино всегда страдал гомофобией, но на этой стадии жизни чувствовал себя особенно подавленно. Его убеждение, что геи — извращенцы, а лесбиянок можно вылечить сексом с мужчиной раньше было непоколебимо, а теперь превратилось в сомнение. Он не знает, как относиться к людям, предпочитающим однополую любовь. И от этого его циничные неуклюжие замечания приобретают стальной отзвук. Он больше ни в чем не уверен, немногое может принять, закрыв глаза. По крайней мере, когда он свято верил в свое убеждение, у него не возникало вопросов. Раньше он жил по «Евангелию от Марино», но за последние годы превратился в агностика, в компас без магнитной стрелки. Его убеждения рушились, как карточный домик.
— Ну так как это — знать, что все люди думают... ну ты понимаешь, — спрашивает Марино. — Надеюсь, никто не пытался тебя побить или еще что-нибудь?
— Мне все равно, что кто-то обо мне думает, — тихо произносит Бентон, внимательно наблюдая за проходящими мимо людьми, за машинами, мчащимися под мостом, словно кто-нибудь может их подслушивать. — Когда ты последний раз ездил на рыбалку?
16
Они идут по тротуару в тени сакур, кленов и голубых сосен, высаженных вдоль дороги. Настроение Марино ухудшается.
Когда у него плохое настроение, особенно поздно вечером, после нескольких стаканов пива, он чувствует горькую обиду на Бентона Уэсли, почти презирает за то, что он испортил жизнь стольким людям. Окажись Бентон действительно мертв, было бы проще. Каждый раз Марино убеждает себя, что пора перестать мучить себя по этому поводу, но как оправиться от потери, которой на самом деле не было, и как продолжать жить с этим секретом?
Поэтому когда Марино сидит один в своей неряшливой гостиной, когда он пьян, в его душе бушует негодование, он проклинает Бентона, яростно швыряя в стену бутылки из-под пива.
— Посмотри, что ты с ней сделал! — кричит он в пустоту. — Посмотри, что ты с ней сделал, сукин ты сын!
Доктор Кей Скарпетта призраком появляется между ними. Она одна из самых блестящих и удивительных женщин, которых Марино когда-либо встречал. Когда умер Бентон, у нее словно вырвали сердце. Где бы она ни находилась, все напоминает о нем. И все это время, с самого начала, Марино знал, что ужасная смерть Бентона — миф, и что все, начиная с результатов вскрытия, лабораторных анализов, свидетельства о смерти, до пепла, который Скарпетта развеяла по ветру на острове Хилтон-Хэд, их с Бентоном любимом курорте, было сфабриковано.
Пепел и остатки костей взяли из крематория в Филадельфии. Кто знает, чьи они? Марино передал их Скарпетте в маленькой урне, которую ему вручили в Медицинском исследовательском центре Филадельфии. Все что он мог сказать в утешение: «Мне жаль, Док. Правда, очень жаль». Вспотев в костюме и галстуке, он стоял на мокром песке и смотрел, как Скарпетта развеивала пепел в воздушном урагане, который создавал вертолет Люси. Этот ураган, который яростно хлестал по лицу, взбаламучивая воду и растворяя в себе останки Бентона, в своем неистовстве походил на боль Скарпетты, потерявшей любимого.
Марино поймал тогда непроницаемый взгляд Люси, она выполняла просьбу тети, и она тоже знала.
— Думаю, что давно, — тем же ровным тоном продолжает Бентон.
— У меня никогда не клюет, — злоба, вспыхнувшая в душе Марино, с новой силой вот-вот вырвется наружу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55