А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Старухи часто бывают очень наблюдательными…
Так и случилось. Услышав последнее, Маргарита Васильевна заметно оживилась. Лицо ее сделалось суровым, и она, поджав губы, сказала веско и неторопливо:
— Истинно так. Аминь. Вот наш дом и возьмите. Вы были уже выше этажом?
Вербин кивнул, и старушка горестно добавила:
— Сами небось видели, что там творится. А как жить с ними рядом?
— Хулиганят? — уточнил майор.
— Беспокоят, — аккуратно сказала Маргарита Васильевна. — Ну, сами посудите? Каждый вечер — крики, шум, топочут ногами по полу. Так до полночи спать не дают. Визжат как резаные, пьянствуют, таскается к ним кто угодно. И все не по-нашему лопочут. Потому что инородцы, — торжественно закончила она и, обернувшись к сияющему иконостасу, истово, с чувством перекрестилась:
— Прости, Господи, меня, грешную…
Потом снова обернулась к Вербину: губы ее по-прежнему были поджаты, а в глазах стояла горестная суровость.
— Понаехали к нам всякие, спасу от них нет.
— И куда только смотрят там, наверху? — поддакнул майор, качая сокрушенно головой.
Чай оказался очень вкусным, старушка не пожалела заварки, и аромат приятно щекотал ноздри при каждом глотке. А уж про варенье и говорить нечего — тут хозяйка оказалась настоящей мастерицей.
— А на детей их хотя бы посмотрите, — заметила старушка горестно. — Вы видели этих детей? Старшие — настоящие бандиты, сразу видно, а у младших у всех педикулез. Если бы они в школу почаще ходили, их бы сразу приметили и взялись, а так…
— Что вы сказали? — удивился Владимир. Ему было неловко признаться, что он забыл значение этого слова — педикулез. — Что это такое?
— Вшивость, — коротко пояснила Маргарита Васильевна, и майор невольно улыбнулся. Ах, ну да, конечно. Просто педикулез так редко сейчас встречается, что он даже забыл. Педикулез, вшивость — это термины из далекого прошлого: Гражданская война, Отечественная, вошебойки, сыпной тиф и всякое в таком же роде.
— Вы сами видели? — уточнил он, и хозяйка кивнула.
— Конечно, сама, — подтвердила она. — На лестнице когда встречаемся, вижу.
Я ведь сама — медик, как же мне не видеть?
— Да-а? — вежливо протянул Владимир, и старушка снова заулыбалась — на этот раз гордо.
— Я сама медик, — подтвердила она. — И сын у меня тоже стал медиком. Но инородцам этим я ничего про вшивость у их детей не говорю: сами должны видеть.
А связываться с ними опасно, тем более в моем возрасте, вы сами видели, что это за дикие звери. Вот вы и напишите про все это, — попросила Маргарита Васильевна. — По радио расскажите о том, как русскому человеку, который православный и ветеран труда, от инородцев житья не стало. Так каждый вечер и топочут, так и бьют по голове, будто обухом, управы на них нет никакой.
— Можно поближе рассмотреть ваши иконы? — спросил он и, встав из-за стола, приблизился к заветному углу. Тяжелым торжественным блеском сверкало золото и серебро старинных окладов. Под иконостасом горела крупная ажурная лампада, отбрасывая свет на изображения святых.
Форточка в находящемся рядом окне была открыта, так что врывавшиеся в комнату порывы ветра с реки иногда слабо колебали пламя в лампаде и язычок огня колебался. От этого шевеления света на иконах казалось, что строгие изможденные лица святых движутся, что они живые.
— Очень красиво, — задумчиво произнес майор, не в силах оторвать взгляд от волшебного зрелища.
Милицейская работа, в особенности в «полиции нравов», не позволяет слишком часто задумываться о душе, о потустороннем мире. Конкретная жизнь с ее безобразиями и рутинной суетой захлестывает с головой, оттого Вербин так оценил для себя эту внезапную остановку подле чего-то прекрасного, заставившего его вспомнить о том, что жизнь состоит не только из преступников и маньяков…
— А вы ходите в церковь? — с оттенком подозрительности поинтересовалась старушка.
— Нет, — покачал головой Вербин. — К сожалению, нет. Я не верю в Бога.
Наверное, это очень плохо…
— Это совсем неважно, — улыбнулась Маргарита Васильевна. — Какая разница?
Ведь вы — русский человек? Ну а раз так, то должны быть православным.
Майор вернулся к столу и сел обратно. На последние слова старушки он только пожал плечами, потому что не понял их. Ему всегда казалось, что национальность и религия — совершенно разные вещи. Хотя, наверное, ей лучше знать, раз она такая набожная…
— Мне казалось всегда, что сначала нужно все-таки верить в Бога, — осторожно заметил Вербин. — Конечно, может быть, я ошибаюсь…
— Ошибаетесь, — еще мягче, чем прежде, перебила его старушка. Ее взгляд теперь лучился добротой и почти святостью, как будто в нем отражались взгляды святых с иконостаса, висящего напротив. Она улыбалась и накладывала гостю новую порцию домашнего варенья, на этот раз из слив, распространявшего по комнате удивительно уютный аромат. — Ошибаетесь, — повторила она. — При чем тут какой-то Бог? Разве в этом дело? Мы с вами — русские люди, а православие — это родное, наше великое и мудрое прошлое. Заветы отцов, традиции народа. Разве не так?
Майор неопределенно усмехнулся в ответ и снова встал, с интересом поглядывая в сторону столика, стоявшего прямо под поразившим его иконостасом.
Он вдруг начал догадываться, к чему клонит старушка. Сделав шаг в угол и продолжая слушать Маргариту Васильевну, Вербин слегка наклонил набок голову, чтобы разглядеть корешки на книгах, стопкой выложенных под иконами.
«Протоколы сионских мудрецов», прочитал он. «Берегитесь сектантов», «Жидомасоны — кто они?». Молитвенник на церковно-славянском языке завершал перечень и лежал снизу, что и понятно — на церковно-славянском языке много не прочитаешь…
«Библии нет, — машинально отметил про себя Вербин. — Хотя что тут странного? С этими книжками Библия вряд ли сопрягается: тут уж либо одно, либо другое».
— Но вот вы же крестились на иконы, — решил спросить Вербин, — я сам только что видел. Зачем же креститесь, если в Бога не верите?
Маргарита Васильевна посмотрела на него так, словно он был несмышленым ребенком.
— Это обычай предков, — молитвенным голосом ответила старушка. — Это — святой знак, оберегающий русского человека от напастей, от зла, которым наполнен мир. Наши обычаи, обряды — лучшее, что есть на земле. Это — то, что хотят у нас отнять всякие инородцы. Они хотят, чтобы мы стали Иванами, не помнящими родства. Да вы кушайте варенье, добрый человек. Если понравится — я вам могу и с собой положить, домой деточкам отнесете.
Попрощавшись с радушной хозяйкой, майор спустился ниже этажом. От встречи у него осталось смятенное чувство. С одной стороны, он увидел перед собой необычайно чистую, опрятную старость. Старость человека, чья жизнь наполнена глубоким осознанным смыслом. Сама комната с красивыми иконами, с лампадой, с выметенными полами и аккуратно застеленной старушечьей кроватью говорила об этом. Дай Бог каждому в старости вести такую жизнь.
Но с другой стороны…
«Странная какая-то религия, — подумал Вер-бин. — Религия без Бога. Нужно только быть русским и ненавидеть инородцев, а остальное как же — само собой?»
Впрочем, думать обо всем этом не было времени. Владимир уже много лет назад положил себе за правило не предаваться размышлениям об отвлеченных вещах, которые в данный момент его не касаются непосредственно. Он только как бы помечал их в мозгу, а потом укладывал куда-то глубоко-глубоко, подальше, чтоб не отвлекали и не мучили понапрасну, в ущерб вещам реальным. А об отвлеченных предметах он подумает как-нибудь на досуге — когда выйдет на пенсию.
После того как Марина обошла все школы города, «подозрительных» детей оказалось в списке семьдесят девять человек. Со всеми следовало побеседовать, причем действовать нужно было осторожно, чтобы никого из ребятишек не напугать.
Действительно, нельзя же спрашивать ребенка: «Скажи, Петя, тебя не трахали взрослые дяденьки? А другие дяденьки в это время не снимали это на пленку?»
За такие вопросы в два счета вылетишь со службы.
Разговаривать нужно очень осторожно, очень бережно и аккуратно. Но если вести себя так, то, скорее всего, и не добьешься признания от тех, кого на самом деле ищешь. Те ребятишки, которые участвовали в съемках, наверняка не захотят признаваться.
К удивлению Марины, Инна Менделевна Збарская согласилась помочь мгновенно.
Стоило Марине рассказать старой доцентше о проблеме, с которой столкнулась, как Збарская тотчас кивнула головой и лицо ее приняло непреклонное выражение.
— Мы найдем их, — сказала она, хищно шевеля усиками над верхней губой. — Мы разыщем этих гадов, и они будут наказаны. Не сомневайтесь, Мариночка.
— Да нет, — улыбнулась та. — Вы не правильно меня поняли, Инна Менделевна.
Искать гадов будем мы — милиция, а вы могли бы помочь определить, кто из детей подвергался этим ужасам. Пока у нас семьдесят восемь человек. Вы ведь сможете побеседовать с ними? Жертвами преступников был кто-то из них.
Они сидели на кафедре, куда Марина пришла впервые после долгого перерыва.
В последний раз она была тут еще до защиты диплома, на пятом курсе. Как много в ее жизни случилось за это время, как сильно изменилась она сама! А на кафедре, казалось, жизнь остановилась, тут не было заметно никаких изменений.
Наверное, в учебном заведении так и должно быть. Студенты учатся, получают дипломы и разлетаются по всему свету. У каждого будет своя судьба, большинство может и не вспомнить потом об институте, о годах, проведенных здесь. А институт остается прежним, таким же, как годы и десятилетия назад. В нем продолжают учиться новые молодые люди, чтобы потом уступить место другим.
Правда, сама Инна Менделевна сдала за то время, что Марина ее не видела. Растолстела еще больше, и сильнее стала одышка. Громадный мастодонт с трудом теперь ковылял по коридору, но в глазах старой доцентши по-прежнему блистал неугасимый огонь, которого так боятся все окружающие.
Рассказ Марины потряс Инну Менделевну. Она разволновалась, и лицо ее не предвещало ничего хорошего.
— Мариночка, я сделаю все, что надо, — заявила она, и ноздри ее раздувались от гнева. — Все, что нужно, чтобы раздавить этих тварей. Но сначала я должна видеть это.
— Что видеть? — сначала не поняла Марина.
— Эти проклятые фильмы, — пояснила грозная старуха. — Эти фильмы, за которые люди должны сжигать этих тварей живьем, а Бог должен карать семейства их до седьмого колена. Я должна точно знать, что делали с детьми, чтобы правильно задавать им вопросы.
— Может, не надо, Инна Менделевна? — с опаской спросила Марина. — Вы знаете, такие зрелища — не для здоровых людей. Это, знаете ли, не способствует хорошему настроению. Я могла бы просто подробно описать вам все, что там происходит. Поверьте, вам будет тяжело смотреть.
Усики над губой дрогнули, а черные глаза превратились в бездонные колодцы, подобные тем, к которым когда-то давным-давно привел Моисей свой народ из Синайской пустыни.
— Знаете, Мариночка, мне приходилось в своей жизни переживать и не такое, — сказала старуха:
— Я всякое повидала. За мою нервную систему можете не беспокоиться. Давайте вместе беспокоиться за тех детей, которым пришлось все это пережить.
На следующий день специально отряженный для такого дела лысый Иннокентий заехал за Инной Менделевной в институт после лекций и привез ее в отдел. К приезду доцентши Марина специально готовилась.
— Нельзя, чтобы посторонний человек видел, какой у нас тут беспорядок, — пояснила она удивленным коллегам. — А то стыдоба какая — посмотрите сами. Что она о нас подумает?
— А что тут такого? — удивленно обвел глазами комнату Виталик. — Все нормально вроде. Рабочая обстановка.
Но тут положительный Лукоморов вступился за Марину, встал на ее сторону.
— Конечно, нехорошо, — согласился он.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47