А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Время от времени по коже парня пробегает крупная дрожь, но вряд ли это означает, что он боится. Просто ему холодно лежать раздетым на голой железяке.
Хотя я понимаю, что Слегин не искренен в своем стремлении предстать перед допрашиваемым кровожадным садистом, мне это не нравится.
— Перестань, Слегин, — прошу я. — Не делай этого… Вместо ответа он стреляет.
Но не в живот, а в колено парня.
Во все стороны брызжет кровь и разлетаются осколки костей, вместо сустава образуется кровавое месиво, и парень орет во все горло от боли.
— Больно? — наклоняется к нему Слегин. — Больно, я знаю. Суставы вообще болезненная часть тела, еще больнее, чем внутренности… А хочешь избавиться от боли? Это просто: ты отвечаешь на мои вопросы, а мы тебе делаем анестезию… Ригерт, приготовь-ка шприц с анальгетиком. Он умный мальчик и сейчас нам все расскажет… Ну? Расскажи нам для начала про своего босса. Где он прячется и как с ним установить связь? Считаю до трех… Раз…
Но крик парня внезапно обрывается, зрачки закатываются под лоб, и голова безвольно падает набок.
Слегин щупает пальцами тонкую шею допрашиваемого.
— Потерял сознание. — констатирует он, обернувшись к нам с Ригертом. — Валя, давай вместо анальгетика стимулятор…
Ригерт делает парню укол в вену, и тот, судорожно вздохнув, открывает глаза.
— Дурачок, хотел сбежать от нас в небытие? — укоряет его Слегин. — Не-ет, подожди чуток… Все еще только начинается. Сейчас мы займемся твоей второй ногой, потом лишим тебя твоего мужского достоинства — ведь оно тебе не нужно, верно? Ты же у нас — женщина, красотка Рита… Зачем тебе эти отвратительные прибамбасы между ног?
Парень уже не кричит, но его сотрясает крупная дрожь. Из закушенной губы по подбородку стекает струйка крови. А лицо все больше неестественно белеет, словно в него светит ослепительно яркий прожектор.
Слегин подносит ствол ко второй ноге парня.
— Подожди! — повышаю голос я. — Слегин, не надо, прошу тебя!.. Мы же не палачи!
— Согласен, Лен, — отзывается Булат. — Мы — не палачи. Ведь мы ничего такого не делаем… Разве мы наносим кому-то неисправимые увечья? Разве мы медленно убиваем кого-то? Нет, старик. Мы ведь только играем в палачей, правда? Потому что, когда нам это надоест, мы опять сделаем его здоровым, как огурчик…
— Ну все, — говорю я. — Мне уже это обрыдло, Слегин. Прекрати это издевательство, пока не поздно… Иначе…
Мои слова обрывает выстрел и новый вопль допрашиваемого.
Кровь попадает на лицо и на грудь Ригерту, и, к моему удивлению, Валентин вдруг бледнеет как полотно и бежит в угол бункера, чтобы избавиться от содержимого желудка.
— Иначе — что, Лен? — спрашивает невозмутимо
Слегин, сосредоточенно разглядывая дымящийся пистолет.
Парень бьется лысым черепом о железо каталки, явно стремясь разбить себе затылок, но Слегин прижимает его голову рукояткой пистолета.
— Иначе я уйду, — говорю я. — Навсегда…
— Что? — спрашивает он, оставив в покое раненого и подходя ко мне. — Ты можешь так поступить? Ты что — пожалел его? Пожалел этого гомика, да? А ты вспомни переход на Старой площади. Кто туда шаловливо бросил гранатку? Не он ли? Или не такой же, как он?
Я качаю головой.
— Мне без разницы, — упрямо говорю я. — Пусть он — убийца и садист… — Усилием воли удерживаюсь от того, чтобы не добавить: «Как ты». — Но это не значит, Слегин, что мы должны быть такими же, как они!.. Пойми, убивая раз за разом его, мы убиваем самих себя!..
— Ладно, — говорит Слегин, отступая от меня. — Я тебя понял, Лен. Ты у нас — добренький волшебник, да? Только если ты такой жалостливый, так будь им до конца. И если принялся оживлять всех подряд: пьяных водителей, бабок-соседок, то ты просто обязан оживить и этого мерзавца. Из благородной человеческой жалости. Ты же не дашь ему мучиться, истекая кровью? И теперь ты не уйдешь, пока он не умрет, верно? — Я угрюмо молчу. — А это значит, что у садиста Слегина еще есть время…
Его слова обрывает выстрел.
И в бункере сразу становится тихо.
По-прежнему белый как бумага, Ригерт стоит возле изголовья, парня и печально глядит на дымящийся пистолет в своей руке. Сразу после своего воскрешения молчун припрятал смертельное оружие, которое у него почему-то имелось, а я не стал закладывать его Слегину.
На голову допрашиваемого страшно взглянуть. Пуля разнесла ее в пух и прах.
Я закусываю губу, чтобы унять разгорающийся во мне Зов.
— Ты что, Валентин? — почему-то шепотом спрашивает Слегин. — Ты охренел?!.
— Лен прав, — скупо отвечает Ригерт. — Не надо… Секунду Слегин стоит, явно не веря своим ушам и переводя взгляд с меня на Ригерта и обратно. Потом говорит:
— Ладно, я с тобой еще разберусь. По полной программе. — Поворачивается ко мне: — Лен, дай мне последнюю попытку. Обещаю: на этот раз я не буду делать ничего такого… Я просто… я просто побеседую с ним. Ну воскреси его еще разок, а?
Но я молча поворачиваюсь и направляюсь к выходу.
Глава 7. РАДИ ОБЩЕГО ДЕЛА
Сегодня мне не везет с самого утра. Наверное, из-за того, что не выспался. Людям всегда не везет, когда они не высыпаются. Еще один из законов Мерфи. Хотел бы я посмотреть на того везунчика, который спит по два-три часа в сутки!..
Самое явное невезение заключается в том, что, входя в Контору, я сталкиваюсь нос к носу с Шепотиным. Хорошо еще, что вообще сумел избежать нечаянного тарана. Представляю, как румяный и вальяжный Игорек в дорогом черном костюме, надушенный и идеально выбритый, летел бы в мутную лужу, оставшуюся после ночного дождя в провале асфальта. И хотя эта воображаемая картина греет душу, но справедливости ради надо сказать, что скорее всего в лужу загремел бы я, ведь Игорек тяжелее меня на столько же, на сколько я его старше. К тому же с утра я едва держусь на ногах, и это объяснимо: два часа небытия, которое почему-то называют сном, а до этого — два стакана крепкого без закуси. Плюс ежедневные стрессы. Другой на месте Игорька пожалел бы меня и не лез бы с глупыми расспросами. Но не таков мой любимый шеф. Тот еще садист, что с него возьмешь…
— Ну, как там поживают наши «вундеркинды», Владлен Алексеевич? — бодро осведомляется он, пропустив мимо ушей мои сбивчивые извинения.
Хм, «наши»!.. Язык сразу чешется отрезать, что я с ним чужих детей еще не крестил, и вообще… Помнится, когда-то он называл меня на «ты», а теперь все чаше следует канонам служебного общения. И не потому, что мой авторитет в его глазах возрос — просто не к лицу такому выдающемуся деятелю опускаться до фамильярностей с подчиненными. Ведь тем самым он как бы дает им право «тыкать» ему в ответ…
Но я вовремя беру себя в руки. Хотя не ответить ударом на удар совесть не позволяет. Я нагоняю на себя побольше лихорадочного оживления, нездорового блеска в глазах и принимаюсь вещать:
— Вы знаете, Игорь Всеволодович, как оказалось, это исключительно сложная и, я бы сказал, неоднозначная проблема… Да, внешне речь идет о примитивнейшей мистике, но согласитесь, уважаемый Игорь Всеволодович, сколько раз мы были введены в заблуждение обманчивой внешней простотой! — Якобы входя в раж, я даже позволяю себе взять шефа за рукав, хотя это ему явно не нравится. — Ведь, если вдуматься, что такое эти дети? Жертвы ли они обстоятельств или, напротив, на них замкнулся круг? Кто им внушил, что они — это не они, и внушал ли им вообще кто-нибудь подобные вещи? — (Шеф начинает нетерпеливо пританцовывать, словно хочет в туалет, и украдкой поглядывает на часы. Наверняка опаздывает на какое-нибудь важное совещание.) — И знаете, что я подсознательно думаю по этому поводу, Игорь Всеволодович? — Я заговорщицки понижаю голос. Шеф озирается в поисках спасительной лазейки, которая позволила бы ему побыстрее отделаться от меня. Мой вдохновенный монолог уже начинает привлекать внимание прохожих. Дело в том, что наш Игорек не любит быть центром внимания, он предпочитает действовать из-за угла. — Неадекватность нашего подхода к этой проблеме вполне очевидна, она не может не бросаться в глаза!.. — (Главное — побольше слов. Завалить его словами так, чтобы он не скоро выбрался на поверхность!) — А ведь речь идет о методологии, которая, как вы сами прекрасно знаете, имеет непосредственное отношение к тактике и стратегии исследования…
Игорь Всеволодович ошарашено разглядывает меня, и даже неизменный румянец с его щек исчезает. По-моему, шеф уже разгадал мою уловку, но грубо оборвать меня или послать куда-нибудь подальше ему не позволяют остатки культурного воспитания.
Наконец ему удается судорожным усилием выдрать рукав из моих пальцев, и как ни в чем не бывало он произносит:
— Ну вот и отлично, Владлен Алексеевич! К сожалению, я не располагаю достаточным временем, чтобы выслушать вас в полном объеме… Давайте сделаем так: изложите свои соображения по данному вопросу и представьте их мне сегодня к концу дня…
Он поворачивается и следует в направлении машины, дверцу которой заботливо придерживает водитель, своим черным костюмом и аляпистым галстуком на фоне белоснежной сорочки смахивающий на персонаж из фильмов про мафию. Потом вдруг резко разворачивается ко мне и с видимым удовольствием ставит последнюю точку — так сказать, добивающий выстрел: — В печатном виде, через два интервала! «А в скольких экземплярах?» — тут же зарождается во мне ответный вопрос, но я не законченный идиот, чтобы выпустить его наружу. Что мне даст эта маленькая месть? Ничего, конечно.
Что ж, значит, зря я надеялся повесить лапшу на уши Игорьку.
Преступник резв был и хитер,
Он когти рвал во весь опор,
Но не уйти ему, подонку, от расплаты…
Миновав бронированную дверь, я готовлю кард для предъявления охраннику, но тот не обращает на меня внимания, погрузившись в ожесточенное выяснение отношений с кряжистым гражданином в потертом костюмчике с жалким подобием галстука и в брезентовой куртке-штормовке, которую обычно надевают перед походом в тайгу охотники-промысловики. В одной руке у гражданина — наполовину съеденный бутерброд в виде небрежно отломанного от буханки куска черного хлеба с грубокопченой колбасой чесночного типа. Во всяком случае, пространство вестибюля заполнено именно запахом чеснока.
Я останавливаюсь. Внимание мое привлекают отдельные ключевые фразы из перепалки, в которых упоминаются Константин Бойдин и деревня Малая Кастровка. В той или иной вариации эти слова периодически вылетают из уст любителя дешевой колбасы. Охранник же, наш милейший Филипп Семеныч, стоически отражает натиск, выстроив перед собой крепкую стену из опорных выражений типа «не положено», «на вас пропуск не заказан» и «не имею права, у меня инструкция».
— Что случилось, Филипп Семеныч? — интересуюсь я.
Охранник машинально утирает свою обширную лысину.
— Да вот, — с досадой буркает он. — Говорит, к Бойдину ему надо. А пропуск не заказан. А у меня инструкция.
— Я же тебе, в рот, сто раз уже повторил: Полетаев я, — взмахивает недоеденным бутербродом человек в штормовке. — Из Малой Кастровки!.. Я ваших порядков не знаю, но пока меня не пустят к Константину Андреичу, я никуда не уйду!..
Как бы в подтверждение своих грозных намерений он судорожно откусывает изрядный кусок от бутерброда и принимается нервно его жевать.
— А я тебе сто раз уже сказал, причем русским языком! — пытается опять увещевать его Филипп Семеныч. — Нет сейчас Бойдина в этом здании! Поскольку он позавчера убыл в командировку, понятно?
— А мне, в рот, это без разницы, — неразборчиво из-за набитого рта мычит посетитель, — я и подождать могу…
— Постойте, Филипп Семеныч, — вмешиваюсь я, чтобы предотвратить дальнейшую эскалацию конфликта. — Раз Бойдина нет, я сам займусь этим гражданином. Отметьте в книге посетителей, что он — ко мне…
Охранник мнется. Потом, щекоча окладистой бородкой мое ухо, шепчет:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65