А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Наоборот, теперь, если он и есть Мостовой, то будет пуще прежнего таиться… Как же получить окончательную ясность о нем?
— Не пойму, — задумчиво произносит Чухломин. — Если то, что ты мне сказал, — правда, то какой им было смысл искать этого бандита? Чтобы наказать за все, что он натворил в первой жизни? Но тогда не только его они должны искать, а всех бывших преступников… Но до меня все равно не доходит, Виталь… Разве бог уже не наказал всех бандюг? Да еще как наказал! Самой высшей мерой… Кого-то, как тебя, — взрывом, кого-то — автомобильной аварией, а кого-то, бедолагу, — кирпичом по башке… Не-ет, не верю я в этот маразм…
— Не знаю, — лениво говорю я. — Маразм это или не маразм, а то, что ОБЕЗ разыскивает Мостового, — факт…
— Ладно, — вдруг говорит Чухломин, поднимаясь с земли. — Извини, Виталь, но мне пора…
— Что — очередной раунд игры в преф? — ехидствую я.
— Ага, — подхватывает он. — Надо перед сном пару пулек расписать. А то скоро карты разучусь в руках держать…
Но по нему не видно, что он охвачен карточным азартом. Я бы сказал, что его беспокоит что-то другое. Но что именно?
Когда бывший бригадир скрывается за деревьями (почти вплотную к пруду подступает небольшой сосновый бор), я достаю из кармана шортов уокмен размером с зажигалку и вставляю в уши крошечные капсулы наушников. Потом нажимаю на сенсор переключения . диапазонов и, поднеся к губам приемник отверстием, предназначенным для подключения внешней антенны, говорю:
— Двести двадцать.
— Слушаю тебя, Лен, — откликается в наушниках голос Слегина.
— Ты слышал мой разговор с Чухломиным? — осведомляюсь я ради проформы, хотя знаю, что микрофон, скрывающийся под корпусом приемничка, не должен был подвести.
— Еще бы! Будто слушал захватывающую аудио-книгу!
— Тогда присмотри за бригадиром, — прошу я. — Какой-то он озабоченный стал после нашей беседы…
— Мы его «ведем», не беспокойся.
— Есть что-нибудь новенькое? — вяло интересуюсь я.
Вяло — потому что работа по массовой реинкарнации в основном завершена, остались неохваченными кое-какие носители, но вряд ли стоит надеяться, что именно среди них отыщется Дюпон.
— Да нет, пока все по-старенькому.
— А как обстановка в Доме?
Короткая пауза — видимо, Слегин пробегает взглядом по экранам мониторов. Потом скупо сообщает:
— Тишь да гладь. Основная масса контингента готовится отойти ко сну. Во всяком случае, почти все разбрелись по своим комнатам, одни доминошники еще стучат костяшками. Ты сейчас куда?..
— Собираюсь нанести визит одному гениальному писателю.
На этот раз пауза длиннее первой, словно Слегин настолько ошарашен моими словами, что утратил дар речи.
Наконец я слышу:
— Тебя опередили, Лен…
— Кто посмел?
— Твой недавний собеседник. От пруда он прямиком отправился в жилой корпус и стал ломиться в дверь Баринова с таким видом, словно в Доме объявлена пожарная тревога…
— Черт!.. Микрофонов и камер в номерах, конечно же, нет?
— Почему — нет? — удивляется Слегин.
— Так что ж ты мне тогда мозги пудришь? — взрываюсь я. — Включай трансляцию!..
— Есть, сэр, — говорит Булат, и в наушниках возникают голоса бригадира и Баринова.
Я слушаю этот разговор уже на ходу.
Неужели все наши предыдущие расчеты и гипотезы оказались ошибочными и кто-то из этой парочки — Дюпон? На всякий случай стоит переместиться поближе к ним.
— …сказал, что ОБЕЗ роет землю в поисках одного типа, — слышится в наушниках голос бывшего строителя. — Фамилия его будто бы — Мостовой… Сдается мне, Никита, что они скоро начнут всех нас допрашивать, да не просто так, а со всякими штучками, от которых язык сам собой развязывается…
— Ну и что? — отвечает тонкий голосок Баринова. — Ты-то чего переполошился?
— Ни хера себе! — удивляется бригадир. — А по-твоему, из-за чего ОБЕЗ взялся за нас?.. Неужели ты думаешь, что они сказали этому сопляку Виталию правду про какого-то Мостового? Да это ж только для отвода глаз!.. А на самом деле им нужны такие, как я! Иначе разве стали бы обезовцы возиться с нами?
— Ну хорошо, хорошо. Допустим, ты прав, Василий… Ну а я-то здесь при чем?
— А при том! — гневно завывает Чухломин. — Черт меня дернул рассказать тебе всю правду про себя!.. Ведь клятву себе давал, что никогда никому не скажу!.. А тут ты подвернулся со своими писательскими замашками! «Не бойся, Василий… Все подумают, что это фантастика!..»… А сам небось успел растрепать по всему Дому!..
— Да успокойся ты!.. Сядь, хвати рюмашку одеколончику для успокоения. И послушай, что я тебе скажу… Во-первых, если я и рассказывал кому-то про свой будущий роман, то в общих чертах, без упоминания конкретных имен и фамилий. И ни одна сволочь не должна была догадаться, что история, про которую я собираюсь написать, действительно имела место в жизни и уж тем более что главным героем в ней был ты…
— Ага, значит, ты все-таки проболтался?!. Проболтался или нет?..
— Во-вторых, — продолжает Баринов, не обращая внимания на вопли бригадира, — предположим, что обезовцам удастся вычислить, кем ты был в прошлой жизни… Ну и что? Сейчас-то ты — ноль, пустышка! Верно?
— Ну да, но…
— Так какого, спрашивается, ты мечешь икру передо мной? Чего тебе бояться? Живи себе спокойно! А |если что, говори открытым текстом: да, был грешен, ставил мертвецов на ноги, но теперь — извините, нет таких способностей!..
Гром и молния! Теперь понятно, почему Чухломин так испугался после разговора со мной и откуда растут ноги у того удивительного сюжета о Воскресителе, который поведал нам с Горовым Баринов. Значит, бригадир в прошлой жизни тоже обладал даром воскрешения мертвых. И, судя по всему, хлебнул в полной мере всех «прелестей» подпольного творения чудес. Настолько, что после реинкарнации решил скрыть это от всех. Скорее всего, и насчет своей гибели он соврал лишь ради того, чтобы ни у кого не возникло лишних подозрений на его счет. Ляпнул первое, что пришло на ум: про роковой кирпич и непокрытую голову…
А по-настоящему смерть его наверняка была связана с обладанием проклятым Даром. Остается лишь гадать, при каких именно обстоятельствах она произошла. Хотя зачем нам это знать? К нашей операции это может не иметь никакого отношения. За одним-единственным исключением.
Если на Чухломина, как и на меня, тоже охотились молодчики Дюпона — а такую охоту «Спираль» вела по всему миру в отношении воскресителей, — то бригадир мог хотя бы перед смертью видеть своего противника. А здесь они могли встретиться вновь…
Ну, вот и комната Баринова. Теперь надо придумать какой-нибудь предлог, чтобы можно было болтаться тут, не вызывая вопросов.
К счастью, неподалеку имеется так называемый уголок отдыха, где установлен экран имиджайзера и имеется шкафчик, битком набитый компакт-дисками. Обычно этим местом никто не пользуется: в каждой комнате есть своя видеосистема, поэтому народ собирается тут лишь для просмотра зрелищ, требующих коллективных эмоций: спортивных соревнований, например.
Усевшись на диван, я делаю вид, что наслаждаюсь прослушиванием музыки, прикрыв глаза и отбивая ногой ритм, а сам продолжаю следить за диспутом, происходящим в нескольких метрах от меня.
— Ну подумаешь, узнают они, что в прошлой жизни ты мог оживить любого покойника, — твердит свое Баринов. — Но теперь-то у тебя нет таких способностей, правда?..
— Нет, — соглашается Чухломин. — Но кто ж мне поверит?.. Подумают, что я просто не хочу этим заниматься, и тогда только держись: вцепятся меня, как клеши… напустят свору ученых с их пробирками и микроскопами… Загоняют по больницам да клиникам… В общем, не видать мне тогда спокойной жизни!
— Ну а чем я-то тебе могу помочь?
— Перестань писать эту книгу, — советует Чухломин. — Выкинь эту идею из своей башки, Никит.
Молчание.
Наконец звучит ошеломленный голос Баринова:
— Ты что — с ума сошел?!. При чем здесь моя книга?
— При том, — упрямо говорит строитель. — Если мне повезет, то я еще как-нибудь выкручусь. Но если ты будешь писать про меня, то тогда тебя возьмут за жабры — и ты расколешься, Никит, как пить дать, расколешься… Тебе что — трудно сочинять про что-нибудь другое? Мало тебе других тем? Например, про любовь, про войну, детективчик какой-нибудь… А?
— Да иди ты в задницу со своими советами! — впадает в истерику Баринов. — Кто ты такой, чтобы учить меня, о чем мне писать можно, а о чем нельзя?!. Это то же самое, если бы я начал тебя учить, как класть кирпичи!.. Запомни, люмпен: никто не имеет права указывать Баринову, что и как писать, понятно?!.
— Ладно, — со зловещим спокойствием произносит Чухломин. — Тогда пеняй на себя, гений хренов. Я ж тебя как человека просил… А теперь у меня нет другого выхода…
Что-то с грохотом рушится в наушниках. По меньшей мере шкаф, не иначе. А потом раздается истошный вопль — непонятно, чей именно, но настолько нечленораздельный, что мне становится ясно: мирные переговоры закончились крахом, и их участники пытаются решить проблему разногласий силовыми методами.
— Лен, придется тебе разнять этих единоборцев, — возникает в наушниках голос Слегина. — Ты ведь ближе всех к ним…
Сдирая на ходу наушники и пряча их в карман, подлетаю к двери комнаты Баринова, за которой происходит какая-то неясная возня, и толчком плеча распахиваю ее.
Взгляду моему предстает комичная, но в то же время страшноватая картина.
По полу, усыпанному бумажными листами и прочими канцелярскими принадлежностями, катаются два мальчугана, хрипя и осыпая друг друга ударами. Наконец Чухломину удается оседлать своего противника и, вцепившись своими анемичными ручонками ему в горло, он начинает душить его. Баринов, суча ногами, тщетно пытается сбросить с себя бригадира, но хватка Чухломина с каждым мгновением все больше лишает писателя воздуха и сил.
— Эй, вы, борцы за дело мира, — громко окликаю я драчунов, — а не пора ли вам разойтись подобру-поздорову? А не то сейчас сюда набежит толпа зрителей, в том числе и охранников, и вас за нарушение правил поведения поставят на всю ночь в угол…
Но они не внемлют моим увещеваниям. Баринов что-то неразборчиво сипит, и лицо его приобретает багровый оттенок, а Чухломин бросает через плечо какой-то возглас, видимо, долженствующий означать просьбу не мешать «придушить этого гада».
— Нет-нет, — говорю я, — так не пойдет… Брэк, господа, брэк.
И подкрепляю свои слова хорошо рассчитанным толчком в спину Чухломина. Тот перекувыркивается с литератора, и освободившийся Баринов загорается желанием воздать по заслугам своему несостоявшемуся убийце. Однако я начеку и вовремя останавливаю мстителя, завернув ему руку за спину.
Некоторое время мне еще приходится играть роль миротворца, потому что, осыпая друг друга всевозможными ругательствами, недавние соперники хо и дело пытаются возобновить потасовку. Наконец, выдохшись, они приходят в себя настолько, что приводят свои побитые физиономии в относительный порядок, а Баринов, что-то бубня себе под нос, принимается ползать по полу, собирая драгоценные компоненты рукописи.
— Откуда ты тут взялся? — с досадой спрашивает меня Чухломин.
— Да проходил мимо, вдруг слышу — шум какой-то, — объясняю я. — Вам еще повезло, что я страдаю врожденным любопытством, иначе ты наверняка задушил бы Никиту, и тогда мир лишился бы возрожденного литературного гения…
— Ваша язвительность, юноша, — встревает в наш разговор литератор, — неуместна и оскорбительна. И, кстати говоря, личность ваша с самого начала вызывает у меня определенные подозрения.
— То есть? — искренне удивляюсь я.
Баринов тычет в меня своим пухлым пальчиком, как прокурор:
— Что-то мне не нравится ваша вездесущность, — изрекает он. — Между тем это качество лишь господу богу под стать, а вы явно вознамерились превзойти по этой части создателя… Нет, в самом деле:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65