А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Они поймут, — заверил он добродушно, подразумевая, по— видимому, отряд, полицейский оркестр и пожарную охрану.
Он дружески подтолкнул широкой ладонью миссис Уилкокс к двери и взял форму покойной. Какие-то черты прошлого вдруг проступили в безличном облике человека, одетого в комбинезон, — мирная профессия камердинера, а может быть, швейцара, выбегающего с зонтом под дождь, чтобы проводить посетителя от автомобиля до двери. Война похожа на дурной сон, где знакомые люди появляются в странном, устрашающем и несвойственном им обличье. Вот даже Генри…
Роу сделал неуверенное движение, чтоб последовать за ним; он понадеялся, что это напомнит Генри о деньгах. У него не было другой возможности их получить: ему больше не к кому было обратиться. Но Генри сказал:
— Давай их проводим и тут же вернёмся. Ты ведь понимаешь, да? Я не вынесу, когда её…
Они вышли вдвоём на мостовую у парка; процессия уже двинулась в путь; она сбегала, как маленький тёмный ручеёк к реке. Стальная каска на гробу почернела и не отражала лучей зимнего солнца, а спасательная бригада шла не в ногу с отрядом ПВО. Все это выглядело как пародия на правительственные похороны, хотя, в сущности, это и были правительственные похороны. Ветер мел через дорогу бурые листья из парка, а выпившие люди, выйдя из трактира «Герцог Рокингемский» — он как раз закрывался, — снимали шляпы.
— Я же ей говорил, чтобы она не совалась, — повторил Генри. Ветер донёс до них топот похоронной процессии. Они словно отдали её народу, народу, которому она никогда не принадлежала.
Генри вдруг пробормотал:
— Ты уж извини меня, старик, — и пустился бежать. Он так и не надел каску; волосы у него седели; он быстро семенил по улице, теперь уже боясь, что не догонит. Он не хотел разлучаться с женой и с отрядом. Артур Роу остался один. Он перебрал в кармане оставшиеся деньги — их было совсем мало.

Глава седьмая
ЧЕМОДАН С КНИГАМИ
Когда вот так берут врасплох, сопротивление бессмысленно.
«Маленький герцог»
I
Даже если человек два года обдумывал, не покончить ли ему самоубийством, ему нужно время, чтобы на это решиться, то есть перейти от теории к практике. Роу не мог просто взять и кинуться в реку… К тому же его непременно оттуда вытащили бы. И все же, когда он смотрел, как удаляется похоронная процессия, он не видел другого выхода. Его хотят арестовать по обвинению в убийстве, а в кармане у него всего тридцать пять шиллингов. Он не смеет пойти в банк, а друзей, кроме Генри, у него нет; он, конечно, может подождать, пока Генри вернётся, но холодный эгоизм такого поступка был бы ему отвратителен. Куда проще и менее противно умереть. На пиджак его упал побуревший лист — если верить приметам, это сулило деньги, но в поверье не говорилось, скоро ли он их получит.
Он зашагал по набережной к мосту Челси; был отлив, и чайки грациозно разгуливали по илистому дну. Бросалось в глаза отсутствие детских колясочек и собак; единственная собака в окрестности была явно бродячей; из-за деревьев парка, подёргиваясь, выполз воздушный шар заграждения; его длинный нос повис над редкой зимней листвой, потом он повернулся грязным, потрёпанным задом и полез выше.
Беда была не только в том, что у него нет денег; у него не было больше и того, что он звал домом, — убежища, где он мог бы спрятаться от знавших его людей. Он скучал по миссис Пурвис. Роу, бывало, считал по ней дни; стук в дверь, когда она приносила чай, отмечал ещё один ушедший день, неприметно приближая его к концу — к гибели, прощению, возмездию или вечному покою. Он скучал по «Дэвиду Копперфилду» и «Лавке древностей»; теперь больше он не мог растрачивать свою жалость на вымышленные страдания маленькой Нелли, у жалости были развязаны руки, и она кидалась во все стороны.
Перегнувшись через парапет, в освящённой веками позе самоубийцы, Роу стал продумывать детали. Ему хотелось привлечь к себе как можно меньше внимания; теперь, когда злость у него прошла, он жалел, что не выпил тогда ту чашку чаю, — неприлично пугать посторонних людей зрелищем собственной смерти. А ведь так мало способов покончить с собой, не оскорбляя глаз. Все было бы гораздо проще, если бы у него оставалось хоть немного денег.
Конечно, он мог бы отправиться в банк и отдаться в руки полиции. Вероятно, его тогда повесят. Но мысль о том, что его могут повесить за преступление, которого он не совершал, его бесила: если он покончит с собой, он накажет себя за преступление, в котором не виновен. Его обуревала первобытная идея возмездия. Он хотел подчиниться моральным нормам, он всегда этого хотел.
Люди считают убийцу чудовищем, однако сам он смотрит на себя как на обыкновенного человека — пьёт за завтраком чай или кофе, а потом опорожняет желудок, любит почитать хорошую книжку, иногда предпочитая мемуары или путешествия романам, ложится спать в положенное время, заботится о своём здоровье, страдает от запоров, любит собак или кошек и даже имеет те или иные политические взгляды.
Но вот если убийца хороший человек, тогда на него можно смотреть как на чудовище.
Артур Рву был чудовищем. Его раннее детство прошло до верной мировой войны, а впечатления детства неистребимы. Его воспитали в убеждении, что причинять боль дурно, и, будь на то его воля, он не дал бы страдать даже крысе. В детстве мы живём со счастливым ощущением бессмертия, рай для нас так же близок и реален, как взморье. Все сложности бытия покоятся на простых истинах: бог милостив, взрослые на все знают ответ, на свете есть правда, а правосудие действует столь же безошибочно, как часы. Герои наши просты: они отважны, правдивы, хорошо дерутся на шпагах и в конце концов всегда побеждают. Поэтому никакие книги не доставляют нам того удовольствия, как те, что нам читали в детстве, ибо там была обещана простая и ясная жизнь. В книгах же, которые читаешь потом, все сложно и противоречиво, в соответствии с нашим жизненным опытом, и мы уже не умеем отличить злодея от героя, а мир превращается в маленький, тесный закоулок. Недаром люди повторяют две обычные присказки: «мир тесен» и «да я и сам здесь чужой».
Но для Роу моральные нормы были незыблемы. Он был готов на все, чтобы спасти невинного или наказать виновного. Он верил, вопреки жизненному опыту, что где-то существует правосудие, хотя правосудие пощадило его. Он проанализировал свои мотивы самым тщательным образом и вынес себе обвинительный приговор. Он повторял себе в сотый раз, перегнувшись через парапет набережной, что это он был не в силах терпеть страданий своей жены, а не она. Как-то раз, в самом начале болезни, она, правда, не выдержала и сказала, что не хочет ждать конца, но это была просто истерия. А потом ему труднее всего было вынести её стойкость, её терпение. Он пытался избавить от страданий не её, а себя, и перед самым концом она догадалась или почти догадалась, что он ей даёт. Она была испугана, но боялась спросить. Разве можно жить с человеком, которого ты спрашиваешь, не положил ли он тебе в питьё яд? Если ты его любишь и устал от боли, гораздо легче выпить горячее молоко и заснуть. Но он так никогда и не узнает, что для неё было мучительнее: страх или боль, никогда не поймёт, не предпочла бы она любые страдания смерти? Каждый раз с тех пер, когда она выпила молоко и сказала: «Какой у него странный вкус», — а потом откинулась на подушку и попыталась ему улыбнуться, он задавал себе один и тот же вопрос и давал на него один и тот же ответ. Ему так хотелось остаться возле неё, пока она не заснёт, но это у них не было принято, поэтому ему пришлось дать ей умереть одной. И ей, наверно, хотелось — он в этом уверен — попросить его побыть с нею, но и в этом было бы что-то необычное. В конце концов, через час он тоже ляжет спать. Условности разделяли их даже в смертную минуту. А когда полиция стала задавать вопросы, у него не было ни мужества, ни энергии лгать. И может, если бы он солгал им хотя бы в мелочах, они бы его повесили. Но пора было кончать это судилище.
II
— А все-таки им не испоганить Темзу Уистлера, — произнёс чей-то голос.
— Простите, — отозвался Роу. — Я прослушал.
— В метро безопасно. Эти подземелья бомба не проймёт.
«Где-то я видел этого типа», — подумал Роу. Жидкие обвислые седые усы, оттопыренные карманы, из которых владелец вытащил кусок хлеба и кинул в речной ил; не успел хлеб упасть, как поднялись чайки, одна была проворнее других, схватила кусок на лету и плавно пошла по реке, мимо выброшенных на мель барж, — белый клочок, несущийся к прокопчённым трубам Лотс-роуд…
— Сюда, милашечки, — сказал старик, и руки его вдруг стали посадочной площадкой для воробьёв. — Знают своего дядю, — приговаривал он. — Знают… — Он зажал губами кусочек хлеба, и они стали носиться вокруг его рта и тыкаться в него клювами, словно целуя его.
— В военное время нелегко прокормить всех ваших племянников, — заметил Роу.
— Да, это верно, — ответил старик, и, когда он открыл рот, обнажились чёрные гнилые обломки зубов, похожие на обугленные пни. Он посыпал крошек на свою старую коричневую шляпу, и на неё сразу уселась новая стайка воробьёв. — Да, надо сказать, это полное беззаконие. Если бы министр продовольствия знал… — Он упёрся ногой в большой чемодан, и воробей сразу сел ему на колене. Весь он словно оброс птицами.
— Я вас где-то видел, — сказал Роу.
— Даже наверняка…
— Теперь я вспомнил, что за сегоднянший день я видел вас уже дважды.
— А ну-ка сюда, милашечка, — позвал старик.
— В аукционном зале на Чансери-лейн.
На него взглянула пара незлобивых глаз:
— Мир тесен.
— Вы покупаете книги? — спросил Роу, поглядев на его потрёпанный костюм.
— Покупаю и продаю, — сообщил незнакомец. Он был достаточно проницателен, чтобы угадать мысль собеседника. — Рабочий костюм. В книгах столько пыли.
— Вы торгуете старыми книгами?
— Моя специальность — художественное садоводство. Восемнадцатый век. Фуллов, Фулхем-роуд, Баттерси.
— И есть покупатели?
— Больше, чем вам кажется. — Он вдруг широко расставил руки и, закричав: кш! кш! — прогнал птиц, словно это были дети, с которыми ему надоело играть. — Но все замерло в эти дни, — сказал он. — И зачем им только воевать, никак не пойму. — Он любовно дотронулся ногой до чемодана. — Тут у меня пачка книг, — сказал он. — Из библиотеки одного лорда. Вытащены после пожара. Некоторые в таком виде, хоть плачь, ну а другие… не буду бога гневить, покупка выгодная. Я бы вам их показал, но боюсь, обгадят птицы. Первая удачная покупка за последние месяцы. В прежние времена берег бы их как зеницу ока. Подождал бы до лета, пока не понаедут американцы. Теперь же рад каждой возможности поскорей обернуться с деньгами. Если я их не доставлю покупателю в «Ригел-корт» до пяти, продажа не состоится. Он хочет увезти их за город, пока не объявят тревогу. А у меня несколько часов. Не скажете, сколько времени?
— Сейчас только четыре.
— Надо двигаться, — сказал мистер Фуллов. — Но книги — тяжёлая штука, а я чего-то устал. Вы меня, сэр, извините, если я на минутку присяду. — Он присел на чемодан и вытащил измятую пачку сигарет. — Может, и вы закурите, сэр? У вас у самого, позвольте заметить, вид не очень-то бодрый.
— Нет, я пока держусь. — Незлобивые, усталые и уже старческие глаза ему нравились. — А почему бы вам не взять такси?
— Да понимаете, сэр, прибыль моя в нынешние времена самая грошовая. Возьмёшь такси — четырех шиллингов как не бывало. А тот, глядишь, увезёт книги за город, и какая-нибудь ему не приглянется.
— По художественному садоводству?
— Вот именно. Утраченное искусство. Ведь тут, понимаете, дело не только в цветах. А сейчас садоводство только к этому и сводится, — и он добавил с презрением, — к этим цветочкам.
— Вы не любите цветы?
— Да нет, цветы ничего, — сказал букинист.
— Боюсь, что и я мало разбираюсь в садоводстве, если не считать цветов, — сказал Роу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32